Александр Кожев: интеллектуальная биография - Борис Ефимович Гройс

интенсивности промышленной деятельности, вследствие чего европеизированной нации никогда не угнаться за западным техническим прогрессом. Ощущение отсталости и низкая самооценка становятся постоянными:

…именно в этой спорадичности таких ощущений отсталости и заключается их главное зло. Устранять последствия этих спорадических ощущений отсталости можно лишь столь же спорадическими историческими прыжками. <..> Последствия такой скачущей «эволюции» поистине ужасны. За каждым скачком неминуемо следует период кажущегося (с европейской точки зрения) застоя, в течение которого надо привести в порядок культуру, согласовать результаты, достигнутые путем этого скачка в определенной сфере жизни, с остальными элементами культуры. А за время этого «застоя» народ, понятно, опять и еще больше отстает[115].

Трубецкой подводит итог: «Итак, последствия европеизации настолько тяжелы и ужасны, что европеизацию приходится считать не благом, а злом»[116]. Социализм, по его мнению, есть лишь продолжение и даже радикализация того же зла другими средствами, поскольку социализм предполагает европеизацию.

Это зло, считает Трубецкой, может быть преодолено только в том случае, если интеллигенция каждой неевропейской страны откажется от стратегии европеизации и объединится с интеллигенцией других неевропейских стран в борьбе против европейского доминирования. Хотя на протяжении всей своей книги Трубецкой требует безусловного уважения к специфике каждой конкретной культуры, к концу текста становится ясно, что существует только два типа культуры, европейская и неевропейская, и что все различия между неевропейскими культурами вторичны и по сути не имеют значения. Что действительно определяет все эти культуры, так это внутренний конфликт между процессом европеизации и коренными культурными традициями. Трубецкой заканчивает свой текст следующим предложением: «…истинное противопоставление есть только одно: романо-германцы – и все другие народы мира, Европа и Человечество»[117]. Предполагается, опять же, что внутренний раскол русской нации на вестернизированную элиту и незападное, «отсталое» население преодолим только в универсалистской перспективе – на этот раз через отказ от стратегии европеизации и переход к всеобщей борьбе всех незападных наций против Запада.

Но что такое «человечество», о котором идет речь в названии? Термин звучит универсалистски. Однако формула «Европа и человечество» дает понять, что Трубецкой не считает Европу частью человечества. Тогда кем он ее считает – врагом человечества? Так далеко Трубецкой не заходит. Скорее, человечество представляется ему ареной борьбы двух идей: европеизации и антиевропеизации. Ранее в тексте Трубецкой описывает борьбу такого типа как «борьбу за первенство», используя термин из социологической теории Габриэля Тарда (duel logique)[118]. Тардовская duel logique не имеет ничего общего с логическим противоречием в понимании традиционной логики. Тард пишет о конкурирующих идеях, которые следует понимать, как справедливо замечает Трубецкой, как конкурирующие системы культурных ценностей или, если угодно, как конкурирующие жизнеформы. В этом смысле можно говорить, например, о русской идее, конкурирующей с западной идеей, западными ценностями. Однако Трубецкой не считает русскую идею специфически русской национальной идеей. Русская идея – это общая, универсальная идея антиимпериалистической, антизападной борьбы, ареной и ставкой в которой является весь мир.

В «Европе и человечестве» Трубецкой вступает в логическую дуэль между европеизацией и антиевропеизацией, из которой надеется выйти победителем. В другой статье он пишет: «Одною из основ евразийства является утверждение, что демократический строй современности должен смениться строем идеократическим». Идеократия должна исключить возможность влияния на общество таких «безответственных факторов», как частный капитал и пресса, «и потому неизбежно является до известной степени социалистическим» строем[119]. Главный идеал идеократии – готовность пожертвовать собой ради общего блага. Трубецкой сближается с Соловьевым, когда пишет, что не имеет в виду жертву ради «биологической или социальной группы», ибо «так поступают животные». Национальные и классовые интересы, определяющие человеческое поведение в ситуации демократии, де-факто равны естественному, животному состоянию. Истинная жертва – это жертва ради общего блага, то есть благополучия целого. Но что такое целое? Для Трубецкого человечество – слишком общая и абстрактная идея, чтобы жертвовать ради нее своей жизнью. Можно пожертвовать собой ради нации или класса, потому что ты против чего-то. «Чему же противопоставлено человечество? Неужели другим видам млекопитающих?»[120] Невозможно бороться за человечество как таковое – а значит, невозможно принести жертву ради него.

Трубецкой пишет, что это не класс, не народ и не человечество, а «многонародное целое», связанное не биологически, а исторически[121]. По словам Трубецкого, будущее принадлежит идеократическим государствам, основанным не на общем национальном происхождении, а на общей культуре и исторических традициях. Другими словами, мы снова сталкиваемся здесь с фигурой обращения – на этот раз с приверженностью принципам и ценностям, которые, как утверждается, составляют основу имперской культуры. И эта приверженность опять же связана с готовностью к самоотрицанию: готовностью рискнуть жизнью, а также отвергнуть свою национальную и классовую идентичность. Пытаясь найти средний термин между космополитизмом и национализмом, Трубецкой приходит к выводу, что таким термином может быть только империя – но империя, переопределенная в универсальных понятиях, таких как общие культурные ценности и исторические традиции. Идеократическая империя должна руководствоваться лишь целью защиты общих культурных ценностей, а не интересами определенного народа (как в классических империях) или определенного класса (как в СССР). Только в этом случае империя перестанет быть деспотической и обретет поддержку населения. Разумеется, Трубецкой считал, что такое культурно-историческое единство образуют народы, населяющие территорию Российской империи, а позднее и СССР. По его словам, СССР ближе к идеалу идеократии, чем европейские либеральные демократии. «Что же касается европейских идеократических государств, то им до подлинной идеократии предстоит пройти еще более длинный путь», потому что они движимы зоологическим национализмом и борются с идеей общей европейской культуры (имеются в виду фашистские движения). Трубецкой замечает: «Парадоксально, что панъевропеизм, который один мог бы стать идеей-правительницей европейской идеократии (ибо ни одна европейская страна в отдельности не может претендовать на автаркию), в настоящее время является идеологией либерализма и демократии, т. е. злейших противников идеократии»[122]. В истинно идеократическом государстве общие культурные ценности заменят общую религию.

Но Трубецкой странным образом упускает из виду тот факт, что либерализм и демократия принадлежат к общеевропейским ценностям, которые он хочет защитить от «зоологического национализма». Он связывает либерализм и демократию исключительно с доминированием частных интересов над интересами государства и не рассматривает возможность совпадения частных и государственных интересов. Однако европейская культурная идея состояла именно в реализации такой возможности, и европейская политическая мысль традиционно пыталась найти баланс между «естественными» правами человека и политическими нуждами.

13

Латинская империя

Впарижский период Кожев был близок к евразийскому движению, а именно к его левому крылу, сложившемуся в так называемую Кламарскую школу вокруг