Александр Кожев: интеллектуальная биография - Борис Ефимович Гройс

должно научиться всеобщей любви, но эта задача трудна. Естественно любить свою семью и народ, но всеобщая любовь ко всем людям противоестественна. Население христианского транснационального государства должно, по словам Соловьева, «подчиниться» этой противоестественной всеобщей любви[101].

Здесь за AMOR снова начинает просматриваться ROMA. Следует подчиниться империи, чтобы впоследствии преобразовать ее в государство всеобщей любви. Традиционное имперское государство не должно растворяться в отдельных национальных государствах; напротив, оно должно стать ядром для построения универсального государства «всеединства», в котором каждый получит признание и обретет свои права. Сувереном этого государства будет уже не нация или территориальная администрация, а Церковь, объединяющая человечество посредством «противоестественной» всеобщей любви. Эта противоестественная любовь есть не что иное, как жажда признания, которая связывает меня с другими, включая моих врагов, ведь именно они должны признавать меня, как я признаю их.

Моделью подобного преобразования естественной любви в противоестественную всеобщую любовь служит для Соловьева христианизация Римской империи. Первоначально Римская империя основывалась исключительно на военной мощи и контроле над территориями. В этом смысле Римская империя была наследницей Вавилона, Персидской империи и империи Александра Македонского. Соловьев ясно видит несправедливость и злоупотребления властью, на которых основывались эти империи. Но вместе с тем он признает их необходимыми шагами на пути к созданию всеобщего государства справедливости и любви.

Другими словами, мы имеем здесь, с одной стороны, образование природной всемирной монархии и, с другой стороны, образование и развитие монархии духовной, или Вселенской Церкви, на основе и в рамках соответствующей природной организации. Первая часть этого великого дела представляет по существу древнюю, или языческую историю; вторая определяет главным образом новую, или христианскую историю[102].

Но зачем провозглашать сувереном вселенского государства вселенскую христианскую церковь, а не разум? В конце концов, эта идея была выдвинута Французской революцией, и в представлении Гегеля вселенское государство также управляется разумом. Соловьев признает, что проект вселенского государства как государства разума зародился уже в греческой Античности, но настаивает, что он оставался просто философской идеей, которую не принимал и не разделял греческий народ:

Афинское государство, сколь ни демократично оно было, должно было необходимо изгнать Анаксагора и отравить Сократа во имя отечества, то есть абсолютного государства. В этих условиях прогрессивное движение религиозной и философской мысли роковым образом приходит к разрыву с властями настоящего и преданием прошлого, с государством и государственной религией. Мысль становится космополитической; и если Сократ и Платон презирали афинскую демократию, то Аристотель презирает все республиканские государственные устройства греческих городов, предпочитая им полуварварскую монархию македонян; и, наконец, кинические и стоические философы отбрасывают всякую идею государства и родины, объявляя себя чуждыми всякому общественному интересу. Независимость и политическое устройство Эллады были разрушены философией и философствующей религией, не поставившими ничего на месте развалин отечества.

Этот антагонизм между национальной действительностью, представленной греческими республиками, и высшей мыслью, будущим нации, представленным греческим идеализмом; эта борьба между государством и философией была роковой для того и другой[103].

Этот отрывок явно направлен против вестернизированной русской интеллигенции, которая апеллировала к всеобщности разума и пыталась распространить универсалистские идеи Просвещения среди русского населения.

Соловьев не верил, что можно убедить массы одним лишь разумом. Образованные слои общества откликаются на рациональную аргументацию, но не люди в целом. Чтобы привести население к новому всеобщему состоянию, нужно изменить не просто ум, а сердце. Христианство оказалось способным осуществить такое изменение сердца, поэтому оно и стало религией масс. Оно преодолело границы между народами и создало новый, христианский мир, который стал поистине всеобщим, потому что был открыт для всех и каждого. Однако, согласно Соловьеву, христианизация масс зашла недостаточно далеко, поскольку не изменила экономические, социальные и политические условия, в которых этим массам приходилось жить. Чтобы изменить социальный строй, христианству нужно было сделать следующий шаг: стать реальной политической силой. Здесь можно усмотреть влияние Маркса и Ницше на мысль Соловьева. По Марксу, недостаточно объяснить мир – нужно его изменить. А по Ницше, недостаточно философствовать – нужно жить философски. Конечно, и Маркс, и Ницше были философами-атеистами. Но, как и в случае с его пониманием Великой французской революции, Соловьев не просто отвергает философский активизм Маркса и Ницше. Он стремится интегрировать этот активизм в проект тотальной христианизации общественно-политической жизни.

По убеждению Соловьева, только Римско-католическая церковь как наследница Римской империи способна осуществить проект всеобщей христианизации. Конечно, Соловьев прекрасно понимал, что католическая церковь – это иерархически организованный бюрократический институт, действующий как государство в рамках европейской системы государств. Но именно в политически независимом статусе Ватикана Соловьев видит возможность реализации своего проекта: «Земное человечество не есть и не будет никогда миром чистых духов, а посему оно нуждается для выявления и развития единства своей внутренней жизни во внешнем социальном организме, всё более и более централизованном, по мере того как он становится более обширным и более дифференцированным»[104]. Цель христианизации имеет политическое измерение, аналогичное политической миссии раннего римского христианства: «Всемирная монархия и интернациональное единство должны были остаться; центр единства должен был пребывать на том же месте. Но сама центральная власть, ее характер, ее происхождение, ее санкция должны были быть обновлены»[105]. Но какое место занимает Россия в этой историософской схеме? Ведь не зря же книга называется «Россия и Вселенская Церковь».

В той части книги, которая непосредственно посвящена роли христианства в России, Соловьев утверждает, что Русская православная церковь полностью отказалась от своей церковной свободы и стала частью Российского имперского государства и его репрессивного аппарата. Соловьев цитирует одного из ведущих славянофилов, Константина Аксакова, по словам которого русская церковь находится под полным контролем государства, так что «служители Церкви причислены, хотя бы только в понятии, к сонму служителей Государства, или чиновников государственных». Церковь, которая «становится государственным учреждением, то есть государством, „царством от мира сего“, – сама обрекает себя на судьбу мирских царств»[106]. Соловьев диагностирует эту неспособность освободиться от контроля со стороны государства как фундаментальный провал православной церкви, начавшийся уже в византийский период. Он называет это состояние «цезарепапизмом»: император, будучи всего лишь представителем светской власти, приобретает власть духовного руководства, которую на Западе осуществляет политически независимая папская канцелярия. Проблема Русской православной церкви заключается в том, что она слишком русская, слишком интегрирована в административные структуры Российской империи. Церковь сможет играть свою руководящую роль, только если она политически освободится от государства.

Теперь ясно, чем политическая теология Соловьева отличается от политической теологии Шмитта. Шмитт рассматривает государственную власть как секуляризованную божественную власть. Соловьев же видит в государстве –