Александр Кожев: интеллектуальная биография - Борис Ефимович Гройс

С точки зрения Батая и Деррида, такая инструментализация подрывает подлинность и суверенность актов отрицания и самоотрицания. Однако с самого начала своего анализа борьбы за признание Кожев интерпретирует инструментализацию как проявление того же небытия. Действительно, суверенная готовность к смертельной битве и самоубийству свойственна только господам. Однако рабочие тоже отрицают свою животную природу. Их тела инструментализированы. Они не сражаются – они служат. Но их служба – лишь другая форма самоотрицания. Вначале они служат воле господина, но затем, после революции, в ходе которой рабочие обнаружили готовность умереть в революционной борьбе, они начинают служить идее. Но какой идее? – Идее мировой империи. Эта империя должна быть трудящейся, но, как мы увидим далее, она также должна быть дающей – и снова проявить себя как сочетание исторических фигур господина и раба.

Обнаруживается принципиальное различие между Кожевом с одной стороны и Батаем и Деррида – с другой. Для Батая и Деррида труд – это средство самосохранения и накопления богатства. Труд позитивен, тогда как дар, разрушающий богатство и противоречащий самосохранению, негативен. Батай и Деррида хотят спасти негативность дара от ее восполнения – реинтеграции в позитивность труда и обмена. Напротив, для Кожева труд негативен – и только негативен. Человек никогда не трудится для себя – только для других или ради абстрактной идеи. Трудиться – значит практиковать самоотрицание, подавлять свои собственные потребности и желания и ставить себя на службу другим – человеку или государству. Труд – это способ самопреодоления человека как животного во имя искусственного технического мира и искусственного общественного порядка. Говоря об этом о последнем, Кожев подчеркивает, что для своего подтверждения этот порядок должен существовать достаточно долго. В будущем должны быть люди, готовые работать ради него и поддерживать его. Иначе говоря, трудящаяся империя как символическая ценность переживает акт самоотрицания – как дар следующим поколениям, который они могут принять или отвергнуть. Конечно, для Кожева понятие империи и, что еще важнее, ее реальность уже были исторической данностью. Чтобы воплотить концепцию империи в условиях современности, крайне важно принять этот исторический дар.

В «Тирании и мудрости» Кожев говорит об Александре Великом, ученике Аристотеля, который пытался создать первую всеобщую империю. Эта империя мыслилась как всеобщая, потому что Александр задумал ее не как простое расширение первоначального государства, а как «новое целое», в котором исчезнет различие между завоевателями и завоеванными. Александр даже советовал грекам и македонцам вступать в смешанные браки с «варварами», чтобы стереть этнические границы между ними. Империя Александра, по словам Кожева, была воплощением универсалистской платоновско-сократовской философии – империей, основанной не на этнической принадлежности, а на Логосе, на цивилизации в ее греческом понимании[93].

Однако, пишет Кожев, хотя империя Александра была всеобщей, она не была однородной, поскольку допускала разделение общества на господ и рабов. Подлинной реализацией платоновской концепции всеобщего государства стала вселенская церковь, основанная святым Павлом: «Но политической целью, к которой стремится и ради которой сегодня ведет борьбу человечество, является не только политически универсальное государство. Это государство должно быть социально однородным или „бесклассовым обществом“»[94]. Концепция однородного государства берет свое начало в провозглашенном св. Павлом равенстве всех верующих в единого Бога. Для св. Павла грекам и евреям не было нужды «смешиваться», чтобы избавиться от своей этнической принадлежности. Греки и евреи перестали быть таковыми после обращения в христианство: актом отрицания своей унаследованной этнической идентичности они создали новую идентичность. То же самое можно сказать о господах и рабах: они также отвергли свою идентичность, перейдя в новую, искусственную идентичность граждан.

Приведенные цитаты проясняют, что Кожев подразумевает под (само)отрицанием и созиданием новых идентичностей и жизнеформ. Моделью для этой операции является обращение в христианство. По Кожеву, оно отрицает этническое и классовое происхождение субъекта и наделяет его новой идентичностью. Однако человек не может обратиться в христианство (или, если угодно, в коммунизм) самостоятельно. Если цель обращения – отринуть свое происхождение и стать как все остальные, то все остальные тоже должны обратиться, иначе одинокий обращенный останется таким же изолированным, каким был в силу своей этнической или классовой принадлежности. Вот почему Кожев упорно настаивает на всеобщем признании – или обращении – как на предварительном условии возникновения всеобщего и однородного государства, в котором философский поиск должен увенчаться обретением своего Грааля.

Конечно, в этой мечте о всеобщем обращении легко усмотреть мечту культурно изолированного (русского) иммигранта, живущего в культурно чуждой (западной) среде. Каждый иммигрант знает, что жизнь в культурной изоляции обременительна, а перспективы ассимиляции туманны. Как бы ты ни старался ассимилироваться, тебя всё равно воспринимают как чужака. Единственным решением, по-видимому, является параллельное обращение одинокого иммигранта и окружающего его местного населения в некую абстрактную веру, идею, идеологию или проект, которые создадут новое, искусственное сообщество, где иммигрант, как и все остальные, найдет свое место. Неудивительно также, что Кожев, как и многие другие современные ему русские мыслители, видели возможность подобного всеобщего обращения в христианстве и социализме либо в их сочетании. В конце концов, эти две идеи были общими для России и Запада – и именно на Западе русские прежде всего стремились обрести «признание». Говоря о всеобщей и однородной империи будущего, в которой все этнические и культурные различия будут стерты во имя общей сотворенной имперской идентичности, Кожев мог найти опору в русской традиции поиска синтеза христианского и социалистического проектов, понимаемых как равно всеобщие и однородные.

III

Созидая империю

11

Христианская империя

В 1945 году Александр Кожев написал короткий текст под условным названием «Латинская империя» – стратегическое руководство для французской политики в послевоенном мире. В наши дни этот документ чаще всего обсуждается и интерпретируется в связи с активной ролью, которую Кожев играл на начальных этапах формирования современного Евросоюза[95]. Таким образом, комментарии и анализы по-прежнему связаны в первую очередь с политическими реалиями времен Кожева. Однако следует также задаться вопросом о теоретической традиции, в рамках которой была написана «Латинская империя». Я намерен показать, что этот текст отражает двойное влияние христианского утопизма Владимира Соловьева и евразийской концепции так называемого идеократического государства. Поэтому сначала я расскажу о Соловьеве и евразийском движении, а затем вернусь к политической позиции Кожева.

Соловьев видел основу будущей вселенской империи не во всеобщности человеческой природы, а во всеобщем обращении к вселенской идее. Путь к