Александр Кожев: интеллектуальная биография - Борис Ефимович Гройс

вселенской империи должен был пролегать через вселенскую церковь. Соловьев тематизировал этот проект во многих своих произведениях, но с максимальной ясностью – в работе «Россия и Вселенская Церковь», написанной на французском и опубликованной во Франции (в 1899 году) с целью избежать русской цензуры. Если воспользоваться понятием, которым позднее оперировал Карл Шмитт, проект Соловьева можно назвать вариантом политической теологии. Однако теология Соловьева радикально отличалась от теологии Шмитта.

Шмитт анализирует национальное государство, сформировавшееся в эпоху модерна, после Великой французской революции, которая отменила монархический суверенитет и провозгласила суверенитет нации. Однако, по мнению Шмитта, проблема суверенитета возникает в тот момент, когда нация становится неспособной осуществлять его, – в «чрезвычайном положении»[96]. В нормальных условиях нации следуют своими привычными путями, определяемыми традициями, культурой, социальными нормами и устойчивыми типами поведения. Стабильность конкретного национального государства гарантируется его внутренним единством, его общей волей. Но время от времени нация ввергается в смуту и хаос. В этот момент нация распадается и теряет свою общую волю. В подобных «чрезвычайных положениях» политическое государство проявляет свой суверенный характер, внося порядок в национальный хаос – подобно тому как Бог внес порядок в естественный хаос в начале времен. В конечном счете слово «нация» отсылает к природе. Цель государства – господство над природой и всяческим естеством во имя религиозной концепции духа. Государство для нации – то же, что Бог для природы.

Русская нация с этой точки зрения всегда представляла собой исключительную нацию, или, скорее, нацию, находящуюся в перманентном чрезвычайном положении. По крайней мере со времен Петровских реформ Россия была резко разделена на европеизированный, секуляризированный высший класс и простое население, живущее по традициям Русской православной церкви. Не существовало общих традиций и обычаев, которые могли бы объединить россиян и превратить их в нормальную нацию, способную построить национальное государство. На протяжении всего XIX века, казалось, существовали только две возможности объединить две части внутренне разделенной русской нации: воспитать массы по западному образцу или обратить высший класс в православие. Соответственно, в российском культурном контексте сформировались два лагеря: западники и славянофилы. Западники пытались перевоспитать русские массы в духе западного Просвещения. Движение западников было прогрессивным, освободительным. Но что насчет славянофилов? Их стратегию нельзя назвать консервативной или реакционной только потому, что они встали на сторону русского крестьянства, угнетаемого ориентированным на Запад российским имперским правительством и высшим классом, получившим западное образование. Славянофилов также нельзя назвать националистами, ведь понятие нации имеет западное происхождение. Славянофилы, скорее, противопоставляли боголюбивый русский народ атеистическим нациям Запада и вестернизированной русской элите.

Идеология славянофилов подтверждала раскол, имевший место в русской нации: эта идеология отрицала право вестернизированного класса называться «истинно русскими». Конечно, то же самое можно сказать и о западниках: они видели в русском крестьянстве, воспитанном в духе православия, отсталый, восточный, азиатский народ, который следовало перевоспитать, чтобы стать нацией в европейском смысле этого слова. В конце XIX века конфликт между западниками и славянофилами стал восприниматься как бесконечный и бесплодный. Полное перевоспитание русского народа представлялось столь же невозможным, как и обращение русского высшего класса и интеллигенции в православие. Стало казаться, что единственная возможность объединения русской нации – это культурное и политическое объединение Востока и Запада. Первым таким проектом было предложенное Владимиром Соловьевым воссоединение Русской православной и Римско-католической церкви. Истинный суверенитет должен был принадлежать Вселенской церкви, которая возникнет в результате этого объединения. Тогда Российская империя функционировала бы лишь как политический инструмент Вселенской церкви. Ведь благодаря их общему обращению во Вселенскую церковь конфликт между западниками и славянофилами мог быть разрешен и единство русской нации было бы достигнуто.

Работу «Россия и Вселенская Церковь» Соловьев начинает следующими словами:

Сто лет тому назад Франция – этот передовой отряд человечества – вознамерилась открыть новую эпоху истории, провозгласив права человека. Правда, что Христианство уже, много веков до того, даровало людям право и власть быть чадами Божиими – ἔδωκεν αὐτοῖς ἐξουσίαν τέκνα Θεού γενέσθαι (Иоан. I:12). Но в общественной жизни христианского мира эта верховная власть человека была мало-помалу позабыта, и новое провозглашение ее французами никоим образом не могло явиться излишним[97].

Таким образом, Соловьев с самого начала помещает свой текст в прогрессивную, освободительную традицию, начало которой положила Великая французская революция. Но сразу же после этого он помещает Французскую революцию в контекст христианской традиции, понимаемой как традиция расширения прав и возможностей простого человека. Французская революция оказывается не атеистической революцией, направленной против христианства, а революцией, направленной против ложного толкования христианства во имя его истинного толкования. Это толкование – политическое: Христос должен быть признан царем. А это требует революции против всех прочих царей. Французская революция, с точки зрения Соловьева, была права в своем отрицании ложного светского царя, но остановилась на полпути к провозглашению Царства Христова.

Согласно Соловьеву, христианское послание было истолковано официальным христианством как обещание мира загробного – а не как требование преобразовать реальный мир:

Словами «Царство мое не от мира сего» пытались оправдать и поддержать языческий характер нашей общественной и политической жизни, словно христианское общество роковым образом должно было входить в состав этого мира, а не царства Христа. Что же касается слов «дана мне всякая власть на небесах и на земле», – то их не приводили. Христа принимали как совершителя жертвы и искупительную жертву, но не желали иметь дела с Христом-Царем[98].

Иначе говоря, процесс христианизации политической и социальной жизни людей, называющих себя христианами, – дело не прошлого, а будущего. Чтобы стать истинными христианами, люди должны построить вселенское христианское государство, которое они смогут добровольно принять. Как говорит Соловьев, империя ROMA должна стать империей AMOR.

Пока политическая христианизация человечества остается далеким идеалом, люди живут в хаосе. Подобно Шмитту, Соловьев связывает природу с хаосом:

Мы знаем, что основа хаотического или внебожественного существования проявляется в природной человеческой жизни неопределенной сменой поколений, в которой действительность спешит стать на место прошлого для того лишь, чтобы самой быть непрестанно замещаемой обманчивым и мгновенно преходящим будущим. Сыновья отцеубийцы, становясь отцами, могут породить лишь новое поколение отцеубийц, и так до бесконечности. Таков дурной закон смертной жизни[99].

Однако, по Соловьеву, Бог не просто господствует над хаосом Своей волей, но, скорее, привлекает его Своей любовью: «Но Бог любит хаос и в его небытии, и Он хочет, чтобы сей последний существовал, ибо Он сумеет вернуть к единству мятежное существование, Он сумеет наполнить бесконечную пустоту изобилием Своей жизни»[100]. Чтобы ответить на Божью любовь, человечество