Александр Кожев: интеллектуальная биография - Борис Ефимович Гройс

в любом государстве, включая формально христианское, – чисто светский дохристианский институт. Он стремится не к теологизации государства, а скорее к политизации Церкви. С этой целью Соловьев требует от Русской православной церкви объединения с Римско-католической церковью и обретения политической независимости от Российского государства.

Соловьев очень серьезно относился к своему проекту воссоединения православной и католической церквей и вложил немало сил в его практическую реализацию. Однако в конце жизни он понял, что проект нереализуем. В своем последнем важном тексте «Три беседы об Антихристе» (1899) Соловьев иронично описывает свой план объединения мира путем мирного улаживания всех разделяющих людей и народы противоречий и конфликтов как план Антихриста. Невозможно мирно преодолеть конфликт между верными и неверными, или между добром и злом. Объединение христианских церквей может быть достигнуто только с помощью христианской революции, которая свергнет Антихриста в последней эсхатологической битве. В этой битве три христианские конфессии – католическая, православная и протестантская – наконец объединятся. Подчинение людей всеобщей любви невозможно без божественного вмешательства в конце времен. Однако в этой эсхатологической и революционной перспективе установление вселенской империи – даже если это империя Антихриста – оказывается важнейшей предпосылкой окончательного пробуждения человечества.

Соловьева прежде всего интересовало объединение России с Западом. Но что он собирался делать с нехристианскими слоями населения Российской империи и, если уж на то пошло, всего мира? Пока суверенитет империи основывался на ее способности контролировать определенную территорию, эта проблема не возникала. Но если новое вселенское христианское государство должно основываться на повсеместно христианизированном человечестве, невозможно игнорировать судьбу нехристиан.

Соловьев считал, что христианство – единственная истинная религия и что в ходе истории все народы станут христианскими. Но здесь обнаруживается главная проблема соловьевской версии политической теологии. Невозможен мир между христианством и другими религиями или между христианством и атеизмом. Такой мир был бы предательским делом Антихриста и неизбежно привел бы к финальной битве между христианским универсализмом и его врагами.

Представление о финальной битве между универсализмом и его врагами можно найти и в коммунистической эсхатологии. СССР рассматривал себя не как традиционную империю, а как результат обращения своего населения в идею коммунизма и ожидал, что человечество в целом пройдет через то же обращение. Действительно, после Октябрьской революции универсалистская коммунистическая партия заменила вселенскую христианскую церковь. Россия стала родиной всех угнетенных и эксплуатируемых. Локальное российское государство было подчинено универсалистскому институту – коммунистической партии, которая рассматривала весь мир как свою территорию. Целью этого института было создание всеобщего государства социальной справедливости, в котором объединятся эксплуатируемые классы всех народов мира. Эта аналогия проводилась некоторыми русскими авторами, продолжателями соловьевской традиции. Так, Николай Бердяев в известной книге «Истоки русского коммунизма» размышлял о религиозном, эсхатологическом измерении русского коммунизма. Поэты Александр Блок и Андрей Белый, оба испытавшие сильное влияние Соловьева, сочувственно относились к радикализму коммунистического эксперимента, по крайней мере на протяжении какого-то периода своей жизни. Все они видели в русской революции акт самопожертвования со стороны русского народа во имя всеобщего эсхатологического будущего.

Другая интерпретация тех же революционных событий была предложена евразийским движением, возникшим в кругах русской эмиграции после большевистской революции. Евразийцы отвергали как национализм, так и универсализм. Октябрьскую революцию они рассматривали как попытку большевиков восстановить распадающуюся Российскую империю посредством новой идеологии, противопоставленной Западу. А в представлении евразийцев Российская империя, как и все империи, преодолевала границы между нациями и народами. Лояльность к империи понималась не как естественная преданность родным и близким, принадлежащим к одной этнической группе, а скорее как приверженность определенному набору принципов и ценностей, характерных для цивилизации, которую эта империя воплощает. В этом смысле империя понималась евразийцами как «искусственная», культурно и политически определенная идентичность – в противоположность «естественной» национальной идентичности.

12

Идеократическое государство

Идеологическую основу евразийского движения составляет концепция империи как исторического компромисса между всеобщим государством и национальным самоопределением. Евразийцы не считали историческое христианство основным контекстом русской культурной идентичности. Для них Российская империя была скорее наследницей Монгольской империи, а русские – лишь одним из народов, населявших территорию между Западной Европой и Китаем. В этом смысле Российская империя служила воплощением не специфически русской национальной идентичности, а культуры, общей для всех народов, проживавших на ее территории, и прежде всего для восточных народов, которые, как и Россия, входили в состав Монгольской империи. Монгольская империя, разумеется, не имела ничего общего с западноевропейскими культурами. Поэтому, считали евразийцы, Российская империя также должна была формироваться в оппозиции Европе.

Для большинства русских эмигрантов Октябрьская революция означала конец исторической России – ее исчезновение с политической и культурной карты мира. Евразийцы, однако, очень рано отреагировали на новое и несколько парадоксальное изменение позиции России по отношению к Западу, произошедшее в результате Октябрьской революции. Идеология нового большевистского правительства была полностью западной, но его политика была направлена против Запада, считавшегося классовым врагом. Лидеры большевиков, например Лев Троцкий, прекрасно понимали парадоксальность этой ситуации. Они надеялись разрешить ее с помощью мировой революции, которая, как предполагалось, воссоединит Россию и Запад. Однако евразийцы не верили в такую возможность. Они считали Запад стабильным и неуязвимым к любой пролетарской революции. А это означало, что большевистская Россия навсегда останется врагом Запада. Вестернизация России привела не к преодолению разрыва между Россией и Западом, а, наоборот, к его усугублению.

Но евразийцы не оплакивали этот факт – напротив, они его приветствовали. Конфликт между Россией и Западом был гарантией сохранения Россией своей культурной идентичности и политической автономии. Как и славянофилы до них, евразийцы видели в Русской православной церкви основу русской культурной идентичности и осуждали атеистический большевизм как врага русской духовности. Однако политическая и экономическая независимость от Запада была для них даже важнее духовной независимости. Они видели, что мир колонизирован империалистическими западными державами, а Россия рискует стать еще одной западной колонией. Россия, по мнению евразийцев, всегда жила в симбиотических отношениях с другими евразийскими народами – например, монголами – и этот симбиоз следовало сохранять, поскольку лишь он гарантировал независимость России от господства западных держав.

Евразийское движение объединило многих талантливых философов, историков и писателей, но можно с уверенностью сказать, что самым интересным и значимым среди них был Николай Трубецкой. Его отец Сергей Трубецкой – известный философ, близкий к Владимиру Соловьеву. В научном мире Николай Трубецкой известен прежде всего своими работами по фонологии, которые оказали влияние на развитие структурализма. Но здесь мы сосредоточимся на политических трудах Трубецкого, поскольку в них философские и политические взгляды евразийства сформулированы максимально лаконично и ясно.

Самый интересный текст Трубецкого – «Европа