Александр Кожев: интеллектуальная биография - Борис Ефимович Гройс

русского философа-эмигранта Льва Карсавина[123]. К этому кругу принадлежали некоторые ведущие русские интеллектуалы, включая Николая Трубецкого, который, однако, позже порвал с Кламарской школой из-за ее чрезмерных, с его точки зрения, симпатий к советскому режиму. Кожев опубликовал две статьи в издаваемой Кламарской школой газете «Евразия». Особенно интересна статья «К оценке современности» (1929), в которой легко узнаются основные темы некоторых его позднейших текстов, включая «Латинскую империю».

Прежде всего, в отличие от большинства текстов, опубликованных в «Евразии», статья Кожева посвящена не столько России, сколько Европе. Вначале Кожев диагностирует упадок – и даже исчезновение – европейской культуры, ставшей жертвой конфликта двух сил: капитализма и революции. По мнению автора, на Западе капитализм полностью поглотил культуру, в то время как советская пролетарская революция до сих пор ее не породила. Но что еще важнее, обе борющиеся силы, капитализм и революция, имеют свою базу за пределами Европы. Капитализм базируется в основном в США, а революция – в России, или, как пишет Кожев, в Евразии: «Революция свергнула капитализм в целой части мира – Евразии, дала национальное освобождение народам бывшей Российской Империи и Монголии и установила самоопределившуюся, почти независимую от международного капитала, экономическую систему, основанную на социалистической индустриализации и охватывающую всю территорию Евразии»[124]. И далее Кожев утверждает: «Одновременно революционное движение получило развитие в колониях и полуколониях, развитие частичное и разрозненное – соответственно равному уровню их экономического развития. Соединение со стихийной индустриализацией наиболее мощных колониальных стран (особенно Индии и Китая), оно сильно поколебало положение Европы на мировом фронте»[125].

Кожев не без ностальгии вспоминает прошлое, когда европейские нации разделяли одну и ту же культуру: «Пока европейская культура была жива, эта многонациональность придавала особую силу и богатство европейскому миру в духе столь характерной для него стихийной гармонии. До недавнего времени европейские войны были по существу поверхностными и не нарушали единства европейского культурного мира»[126]. По словам Кожева, европейская культура была разрушена Первой мировой войной, от которой могли выиграть только США и Советская Россия, тогда как Европа лишилась былой исторической динамики: «Таким образом, Европа, растворившая свою культуру в капитализме, потеряла свое первенство и в капитализме, и в революции. Ее культура, бывшая еще недавно мировой, стала несамостоятельной подробностью провинциального капитализм»[127]. Все попытки спасти европейскую культуру обречены на провал: «Культурной европейской политики не может быть уже потому, что нет европейской культуры в подлинном смысле, потому что нет европейской культуры в каком-либо истинном смысле. Фантазия самых передовых людей Европы исчерпалась в сочетании „культурного государства“ с „хозяйственной демократией“»[128].

Кожев видит в фашизме единственную оригинальную попытку спасти европейскую культуру: «Самой серьезной попыткой преодолеть культурный и политический кризис Европы, не выходя из рамок многонационального капитализма, был итальянский фашизм»[129]. Однако фашизм также потерпит неудачу, поскольку он заражен национализмом: «Стараясь соглашательством обойти проблему класса, фашизм с необыкновенной настойчивостью выдвинул идею самодовлеющей и конкурирующей нации. Таким образом, единственное талантливое и живое движение, порожденное послевоенной Европой, только в очень большой мере усилило основную язву – ее национальную раздробленность и бесконечно увеличило и так бесконечно большую опасность новой войны»[130]. Фашизм не может создать культуру, поскольку из-за своей националистической перспективы он игнорирует две определяющие силы современности – капитализм и революцию, которые обе интернациональны. Кожев заканчивает свой текст следующим диагнозом: «Не в меньшей степени, чем „хозяйственная демократия“, фашизм – пусть и в специфической „латинской“ театральной маске – играет в чужую игру, игру господствующих экономических сил»[131].

Мы видим, что оценка Кожевом отношений европейской культуры с внешним миром противоположна оценке Трубецкого. Если Трубецкой призывает колониальные и полуколониальные нации к борьбе против доминирующей европейской культуры, то в представлении Кожева эта культура не просто переживает упадок, а по сути утрачена. Причину этой утраты Кожев видит в отсутствии «имперского» европейского романо-германского политического порядка, существование которого всё еще предполагает Трубецкой. Эту утрату Кожев и пытается восполнить. Его не волнуют США и Советская Россия: в условиях современности, считает он, они достаточно успешны и будут оставаться таковыми. Состояние Европы и европейской культуры – вот что тревожит философа. И именно этот исторический диагноз лежит в основе его «Латинской империи»[132]. Текст продиктован желанием создать настоящую, жизнеспособную Латинскую империю, а не просто надеть латинскую театральную маску на чуждые интересы.

Согласно «Латинской империи», Франция сможет сохранить свою культуру, традиции и образ жизни, только если сумеет построить собственную империю, вступив в союз с Италией и Испанией. Как национальное государство, Франция будет слишком слаба, чтобы противостоять как Американской, так и Советской империям. Однако, объединив традиционно католические европейские страны, она обеспечит политическое пристанище культурной традиции, которая в противном случае растворится в борьбе между протестантской англо-американской и славянской православной империями.

Отсюда видно, что понимание империи Кожевом отражает двойное влияние христианского утопизма Соловьева и евразийской концепции «идеократического государства». Подобно евразийцам, Кожев считал, что современность политически определяется противостоянием национализма и универсалистского космополитизма и что эту оппозицию следует преодолеть с помощью компромисса, каковым является идея империи как объединения культурно близких наций. В «Латинской империи» Кожев пишет в типично евразийской манере:

Либерализм ошибается в том, что не видит никаких политических образований, превосходящих нации. Но ошибка интернационализма заключается в том, что, с его точки зрения, политически жизнеспособно только человечество. Он точно так же неспособен понять переходную политическую реальность империй, то есть союзов или даже интернациональных объединений родственных наций, которые и представляют сегодня политическую реальность.

Прежде чем обрести свое воплощение в человечестве, гегельянский Weltgeist, покинувший нации, поселился в империях[133].

Но если для Гегеля отдельные национальные культуры – всего лишь ступени на пути к состоянию разума, завершающему мировую историю, то для Кожева главная цель империи – создать политический порядок, который позволил бы исторически стабилизировать конкретную жизнеформу или, скажем, конкретную культурную идентичность: «Поэтому всякий, кто хочет сохранить как саму традиционную латинско-католическую цивилизацию, которая также является французской цивилизацией (и в которую Франция к тому же внесла куда больший вклад, чем все остальные латинские нации, вместе взятые), так и ее влияние, должен желать, чтобы она обрела политическую основу, соответствующую данным политическим условиям»[134].

Такая политическая основа прежде всего предполагает политическую автономию, гарантированную соответствующей военной силой. Кожев подчеркивает, что, говоря о военной силе, он имеет в виду вовсе не «милитаризм», а лишь политический суверенитет, поскольку любая национальная культура нуждается в автаркии и суверенитете для защиты и сохранения своей культурной