Александр Кожев: интеллектуальная биография - Борис Ефимович Гройс

Помимо славяно-советской империи, вдохновленной протестантизмом англосаксонской империи и, возможно, германо-англосаксонской империи, должна быть создана Латинская империя. Только такая империя была бы сопоставимой в политическом отношении с двумя уже существующими, поскольку в случае угрозы ее независимости она смогла бы вести войну в одиночку. И только встав во главе такой империи, Франция сможет сохранить свое политическое и, следовательно, культурное своеобразие[135].

Весьма характерно, что в этом контексте Кожев говорит о «славяно-советской империи» и ее православной традиции, а не, например, о коммунистической империи. Для него историческая роль Сталина заключается именно в отказе от интернационалистской, универсалистской установки, присущей коммунистическому проекту, в пользу занявшего его место имперского проекта.

Гений Сталина как раз и состоит в понимании этого обстоятельства. Политическое внимание к человечеству свойственно «троцкистской» утопии, наиболее заметным, но, конечно же, не единственным представителем которой был сам Троцкий. <..> Его [Сталина] антитроцкистский лозунг – «социализм в одной отдельно взятой стране» – породил этот «советизм» или, если угодно, этот «имперский социализм», который нашел свое проявление в нынешнем советском имперском государстве[136].

В сущности, Кожев видит в Сталине консервативного лидера, отказавшегося от всех коммунистических универсалистских проектов и восстановившего традиционную православную основу Российской империи.

Эта интерпретация сталинской России принципиальна для диагноза, который Кожев ставит внутреннему политическому состоянию послевоенной Франции. Так, он не верит в способность французского среднего класса стать политической основой Латинской империи:

Не только в действительности, но и в своем сознании современный француз ведет жизнь «буржуа», а не «гражданина». Он поступает и думает как «индивидуалист» в том смысле, что «личные», «частные» интересы представляют для него высшую или единственную ценность. И он придерживается «либеральных» или «либертарианских» и «пацифистских» взглядов прежде всего потому, что он больше не хочет подчиняться силе и требованиям «всеобщей» реальности государства и средствам, которые оно использует для самоутверждения и самосохранения[137].

Здесь Кожев повторяет аргументы Трубецкого против преобладания частных интересов над государственными и видит возможность восстановления суверенного положения государства в возвращении к империи и отказе от «эгоистического» национализма, включая французский национализм.

По словам Кожева, политическая основа империи должна быть построена путем сотрудничества французских политических элит и Коммунистической партии. Кожев рассматривает просталинскую Французскую коммунистическую партию как глубоко консервативную силу: «Так как на самом деле общее направление ее политики задается также Москвой, Коммунистическая партия в настоящее время походит на консервативную партию, программный лозунг которой может быть выражен девизом вишистского режима: „Труд – Семья – Отечество“»[138]. Единственным условием этого сотрудничества является то, что Латинская империя должна быть приемлемой для Советов. Но, как замечает Кожев, скорее всего, Советам Латинская империя понравится как средство сдержать влияние Англо-американской империи.

Поскольку проект «Латинской империи» сформулирован в чисто политических терминах, он смутно напоминает читателю пародийное описание трех враждующих империй в романе Оруэлла «1984». Однако для Кожева разделение европейского человечества на три империи – лишь временная остановка гегелевского Мирового Духа на пути к концу истории – даже если Кожев понимает этот конец не в гегелевских, а в соловьевских терминах. Действительно, Кожев не разделяет предположение Гегеля, что единство человечества наступит в результате процесса Просвещения, которое постепенно сотрет все пережитки иррационального прошлого и приведет к окончательной победе разума. Вместо этого Кожев следует за Соловьевым, усматривавшим обещание единства и универсальности в политической теологии, которая преобразует христианское послание в практическую организацию общества. В «Латинской империи» Кожев повторяет этот политико-теологический жест Соловьева: оба они понимают всеобщее государство не как государство разума, а как возвращение к единой Христианской империи после долгой истории попыток удовлетворить всевозможные личные желания и амбиции людей. Когда Кожев настойчиво характеризует Советское государство как православное, Латинскую империю как католическую, а Англо-американскую империю как протестантскую, совпадение этой политической тройственности европейского мира с его религиозным разделением не случайно. Христианство здесь не смутная культурная характеристика, а обещание объединения Европы путем восстановления изначального единства христианских церквей.

Заключительная глава текста, в которой Кожев рассуждает о роли католической церкви, выглядит как переформулировка основных положений политико-богословского проекта Соловьева. Кожев пишет, что реальное разделение человечества привело к разделению универсализирующего христианства на три великие автономные и соперничающие церкви. Таким образом, представляется, что каждой церкви необходим политический аналог в виде промежуточного образования между Человечеством и Нациями, то есть имперское образование. И действительно, протестантская церковь с самого начала присоединилась к англосаксонскому миру, который в настоящее время находится в процессе поглощения германского мира. Православная церковь, казалось бы потерявшая Российскую империю, на самом деле обрела Славяно-советскую империю.

В контексте русской культурно-политической мысли Кожев максимально последовательно демонстрирует стремление к постнациональному государству, цель которого состоит в преодолении национальных эгоизмов и, стало быть, завершении истории войн и революций. Нации мыслились как основанные на естественных детерминациях и напоминали расширенные семьи, тогда как постнациональное государство основывается на религиозном завете или общности «культурных ценностей». Постнациональные империи обещают суверенитет духа – в противовес низменным, естественным, животным, эгоистическим влечениям и желаниям, которые по-прежнему сохранялись в человеке. Но какова материальная основа этого суверенитета? В конечном счете все ранее упомянутые мыслители видели такую основу в военной мощи. Все они настаивали на автаркии постнациональных империй, поскольку они еще не привели к возникновению единого всеобщего государства. И этот упор на автаркию и военную мощь объединяет постнациональные империи с их донациональными предшественницами.

Соловьев вспоминает Римскую империю, Трубецкой – Монгольскую, а Кожев – ту и другую. Суверенитет этих империй базировался на военном контроле над определенными территориями – независимо от этнического состава населения этих территорий. Соловьев осуждает эти древние империи как основанные на грубой силе. Но это не означает, что Соловьев был антимилитаристом. Напротив, его последняя книга, «Три разговора о войне, прогрессе и конце всемирной истории» (1899), направлена прежде всего против пацифизма Льва Толстого. Согласно Соловьеву, военная сила необходима для защиты территории Христианской империи, поскольку всё человечество еще не присоединилось к ней. Кожев также осуждает пацифизм как проявление анархизма и подчеркивает, что автаркия и суверенитет нуждаются в военной мощи и основанной на ней политике. Там, где нацию объединяет не животная общность происхождения, а абстрактные культурные ценности, нужны армия и централизованное управление, потому что культурные ценности как таковые не обладают достаточной силой, чтобы защитить себя от врагов.

Конечно, интеллектуалу, особенно эмигранту, империя, основанная на культурных ценностях, кажется предпочтительнее национального государства, основанного на этнической однородности населения. Соловьев, Трубецкой и Кожев представляли себе империи нового типа – основанные не на принуждении, а на свободном