Попаданка-ключница проклятого дракона - Алекс Скай

— Кто запретил?

Руна посмотрела на дверь.

— Совет.

Не Эйвард.

Совет.

Ника снова посмотрела на письмо. Обгоревший край крошился. Строка была короткой, но теперь за ней слышались десятки закрытых дверей.

— Мне нужны записи рода.

Руна будто сразу поняла и испугалась.

— Нет.

— Да.

— Вы не сможете туда попасть.

— Куда?

— В родовой архив.

— Он есть в списке?

— Конечно нет.

— Значит, найдём другой список.

— Ника…

Она впервые произнесла её имя вслух.

Тихо. Почти беззвучно. Но произнесла.

Обе замерли.

За дверью ничего не шелохнулось. Замок не вздохнул, ключи не звякнули, свет не погас. И всё равно это имя показалось Нике не просто звуком, а возвращённым кусочком себя.

— Спасибо, — сказала она так же тихо.

Руна быстро отвела взгляд.

— Не благодарите. Я не должна была.

— Но сказала.

— Потому что если письмо правда, Совет не просто заберёт ключи. Они заберут девочку.

— Эйвард не позволит.

— А если ему покажут это?

Ника молчала.

Вот что было хуже всего. Не то, что Эйвард мог поверить письму. А то, что он мог не выдержать, если поверит. Годы у белой двери, угрозы, вина, бессонные ночи, разговоры с тишиной — всё держалось на одном: за этой дверью его дочь. Его Сайра. Его обещание.

Если это отнимут, останется ли он тем, кто ещё способен её защищать?

Или Совет как раз на это рассчитывает?

— Родовые записи, — повторила Ника. — Где они?

Руна сжала письмо.

— Под залом Совета. В нижнем архиве.

— Кто открывает?

— Канцлер.

— Естественно.

— И милорд Морн.

Ника посмотрела на ключи.

— А ключница?

— Ключница раньше могла открывать путь к клятвенным книгам, если замок признавал спор о двери.

— Спор о двери?

— Когда неясно, кто имеет право войти.

Ника медленно коснулась белого ключа. Он был холодным, но при слове “право” чуть дрогнул.

— Сайра признана замком, — сказала она. — Значит, это спор не о крови. Это спор о двери.

Руна смотрела на неё с ужасом и надеждой одновременно.

— Вы говорите как ключница.

— Я говорю как человек, который не хочет, чтобы ребёнка отдали тем, кто пишет такие письма и сжигает их наполовину.

Они ждали до сумерек.

Не потому, что Ника стала осторожной. Потому что впервые поняла: спешка здесь часто открывает не ту дверь. Днём в коридорах было слишком много слуг, в восточном крыле — людей Ортии, у зала Совета — охраны Бренна. К вечеру замок начинал менять дыхание, но ещё не становился ночным. Именно в этот промежуток, по словам Руны, двери иногда “вспоминали обязанности, но ещё не начинали капризничать”.

Ника почти усмехнулась бы, если бы не письмо, спрятанное теперь за деревянной планкой у пустых крючьев рядом с двумя молчащими ключами. Она не решилась брать его с собой. Слишком опасно. Но и оставить просто так не могла. Доска приняла письмо без звука. Дерево сомкнулось, и Руна перекрестила пальцы так быстро, что Ника едва заметила жест.

— Что это было?

— Старый знак ключниц. Не спрашивайте.

— Здесь на всё такой ответ?

— На всё, что помогает выжить, — да.

Когда они вышли, коридор был серым, тихим, почти обычным. Руна несла в руках стопку чистых полотенец — прикрытие, которое казалось смешным, пока Ника не увидела, как двое слуг у лестницы даже не взглянули на них. Женщина с полотенцами всегда будто бы имеет право идти туда, где остальные ждут приказа.

— Тебя здесь не замечают, — сказала Ника.

— Слуг замечают только тогда, когда нужно обвинить.

— Или когда они слишком много знают.

— Это одно и то же.

Путь к нижнему архиву начинался через малую галерею, потом через боковой проход у пустых рам, затем вниз по узкой лестнице, где камень был стёрт посередине. Ника считала ступени, чтобы не думать о том, что делает. На семнадцатой белый ключ стал тёплым. На двадцать первой тёмный с закрытым глазом будто налился свинцом. На тридцатой где-то внизу прошелестели страницы.

— Там кто-то есть, — прошептала Ника.

— Там всегда кто-то есть.

— Люди?

— Записи.

Прекрасно. Теперь даже книги могли быть “кто-то”.

Дверь архива была низкой, окованной тёмным металлом. На ней не было ручки. Только круглая пластина с тремя углублениями: одно в форме крыла, другое — замочной скважины, третье — закрытого глаза.

— Канцлер открывает знаком хранителя, — прошептала Руна. — Милорд — родовой печатью. Ключница…

— Тремя ключами?

— Не знаю.

Ника посмотрела на связку. Медный с крыльями потеплел первым. Тёмный с закрытым глазом стал ледяным. Серебряный, который раньше покалывал кожу и будто говорил “не сейчас”, вдруг сам отделился от остальных.

Три ключа.

Но не молчащие.

Она вставила медный в первое углубление. Он лёг не как ключ, а как недостающий кусок узора. Серебряный — во второе. Тёмный с глазом не хотел идти в третье. Или, наоборот, хотел слишком сильно. Ника почувствовала, как от него холод поднимается по пальцам, но не отпустила.

— Если ты открываешь не комнаты, а то, что осталось, — прошептала она, — покажи то, что нужно живым.

Ключ вошёл.

Дверь открылась.

Архив пах пылью, камнем и сухим временем. Высокие полки уходили во мрак, а между ними стояли узкие столы с лампами, которые зажигались сами, когда Ника проходила