Пушкин – имя ратное. Потомки поэта во Второй мировой - Лариса Андреевна Черкашина

Судьба словно испытывала Сергея, внука героя, награждённого шашкой за храбрость, на прочность, уготовив ему жёсткую полосу препятствий.

В раннем детстве подхватил крупозное воспаление лёгких, оставлявшее не много шансов на жизнь. Выжил, но был так слаб, что порог первого класса переступил лишь девятилетним. Наступали суровые времена гонений на интеллигенцию, и особо на чуждых советской власти «элементов» – дворян. Отец Евгений Ипполитович Клименко, бывший предводитель дворянства, оказался в числе гонимых. Стал так называемым «лишенцем», – а это значило лишение не только гражданских прав, но и работы, карточек – самого права на жизнь! Какое-то время семья (у супругов Клименко было пять дочерей и единственный сын Сергей, самый младший) перебивалась, благодаря Красавке, корове-кормилице. Мария Павловна частенько отправлялась в Телушу, где сердобольные крестьяне, помня добро, оказанное им прежде её матушкой Натальей Александровной, помогали кто чем мог.

Донесли. Дочь бывшей помещицы в селе якобы занималась антисоветской агитацией! Родителей посадили, а Сергей два года прожил у старшей сестры Ольги, учительницы, в белорусской деревне. Не просто жил, но буквально батрачил в коммуне «Юный коммунар», пас коров и овец. Сестра плакала, поднимая на заре маленького брата и ужасаясь непроходящим язвам на его мальчишеских ногах.

Потомок классовых врагов,

Бояр и прочих феодалов,

Я эксплотаторских грехов

Не совершал, но ощущал их.

Примерно с десяти годов

Для продовольственной программы

Я пас общественных коров

Под всхлипы институтки-мамы.

Так, много позже, не без горечи сарказма писал Сергей Клименко…

Родителей из тюрьмы всё же освободили и сослали в Курск. Рабочих карточек, дающих право на покупку продуктов, не было, «лишенцам» надо было как-то выживать. Одно время мать (правнучка Пушкина!) просила подаяние у булочной. Отец пристроился в близлежащий совхоз ночным сторожем, позже там работала подёнщицей и мать, бывшая-то дворянка. Но не могла спасти от голода налитая за тяжкую работу миска баланды…

Мария Павловна отказывалась верить в реальность происходящего и в отчаянии писала старшей дочери Наталье: «…Такое, что сейчас происходит, это немыслимо!» Она словно предчувствовала свою кончину: «…У меня так ноги и шатаются. К осени надо обязательно уезжать отсюда, а то пропаду, ибо ослабела от жизни…» Дни страдалицы были сочтены…

«Руки у неё были как сосиски, – вспоминал сын Сергей, – а на лице – оскал преодоления. Вскоре она опухла, так что она меня не узнавала, а я ее нет. (Не помню, когда я оказался в Курске.) Отец умер от инсульта. Пытался продать крестик золотой в торгсине, где у него крестик просто отобрали и прогнали, как собаку. Едва дошел до конуры, где мы трое ютились. Я, сидя на гробу, вёз его на кладбище. Рядом, качаясь, и с великим трудом шла мать…

Вскоре приехала тётя Соня (Софья Павловна Воронцова-Вельминова. – Л.Ч.) и забрала меня. Я в последний раз увидел мать идущей параллельно поезду и глядящей на меня. Она не заметила столба и сильно ушиблась. Вот моё последнее воспоминание о матери, которая, бывало, сажала меня на колени и читала пушкинские сказки и повести из серии “Золотое детство”, играла на гребешке гусарские сигналы, пела французские и гусарские песенки, которым её обучил отец-гусар… Прошло немного времени, и тётушка привезла весть, что и мать отмучилась».

Такое вот «золотое детство» выпало Сергею Клименко! После смерти родителей, случившейся в 1932-м, – Евгений Ипполитович умер в апреле, Мария Павловна – в августе, Сергей, тринадцатилетним подростком, сын «лишенцев», испытавший за то немало обид от сверстников-мальчишек, попал в подмосковный Берсеневский детский дом. Воспитанники имели своё подсобное хозяйство: коров, лошадей, пасеку… Крестьянской работы он не боялся: и косил, и пахал, и за лошадьми смотрел. И всё же о годах отрочества вспоминал без злобы, даже с благодарностью к воспитателям.

Позже, благодаря стараниям тётушки, оказался в московском детском доме, или как его называла пушкинист Татьяна Цявловская, оставившая эти строки о праправнуке поэта, – «пионердоме»: «Живёт в пионердоме в Москве, на Таганке, ул. Володарского, 30. <…> Кончил семилетку, нуждается в разрешении жить в пионердоме до окончания средней школы, о чём подано заявление…»

Потом в жизни Сергея Клименко появился рабфак: стал учиться и жить в общежитии для детдомовцев. «Мы были бедны, – вспоминал Сергей Евгеньевич, – некоторые из нас выглядели настоящими оборванцами, но… не было самой главной беды – скуки».

Осенью 1939-го, спустя ровно два месяца, как всполохнула Вторая мировая, бывшего рабфаковца, а тогда студента-медика Сергея Клименко призвали в Красную Армию.

Грозное небо над Москвой

С началом Великой Отечественной он – командир приборного отделения батареи 864-го зенитно-артиллерийского полка. Защищал от налётов вражеской авиации московское небо. Его 6-я зенитная батарея находилась на площади Коммуны (ныне, носящей имя Суворова), неподалеку от театра Советской Армии, – единственного, что не был эвакуирован из столицы в военное лихолетье. Штаб же московского корпуса противовоздушной обороны разместился в центре Москвы, поблизости от памятника Пушкину на Тверском бульваре.

Думалось ли тогда зенитчику Клименко, что славная фамилия русского гения напрямую связана с огнестрельными орудиями? Своё прозвище «Пушка», далёкий предок поэта (и его, сержанта Клименко, тоже!) Григорий Морхинин, получил в середине XIV столетия. Именно в то время москвичи узнали о первых огнестрельных орудиях, – от русских слов «пыл», «пых» их стали называть пушками…

Строки из воспоминаний Сергея Клименко: «Московский фронт ПВО. Кольцо зенитных батарей, опоясывающих наш город, и самое последнее, внутреннее кольцо, – наш 864-й полк, разбивший позиции на московских площадях, стадионах и в парках. Центральный парк культуры и отдыха, стадион “Красная роза”, Соколиная гора, площадь Коммуны, “Динамо”… 25 батарей. Сто 85-миллиметровых орудий. Ядро обороны от фашистской авиации».

Меч огненный блеснул за дымною Москвою!

Уже в самом начале войны боевому расчёту сержанта Клименко посчастливилось сбить сразу несколько «юнкерсов» со зловещей свастикой на хвостах.

Те тревожные дни ярко отпечатались в его памяти: «Осенью 1941 года бывали ночи, когда каждое из орудий батареи выпускало до 350 снарядов: вешали стальной колпак из осколков над Кремлём. А телефонист, держа трубку у уха, снова и снова повторял команду командира дивизиона: “Огонь над Кремлём интенсивней!” Стволы раскалялись докрасна, на них лили воду, которая, шипя, испарялась тут же. В то время локаторов ещё не было, и, когда самолёты противника прятались за тучами, наши орудийные расчёты вели заградительный огонь, обычно ставя подвижные огневые завесы на пути врага.

Мы же, прибористы, часто всю ночь подносили снаряды, бегали, согнувшись. Четыре снаряда в кованом ящике – четыре пуда на спине. Гимнастёрки на плечах изорвались. <…>

Запомнились