Пушкин – имя ратное. Потомки поэта во Второй мировой - Лариса Андреевна Черкашина

Русь обняла кичливого врага,

И заревом московским озарились

Его полкам готовые снега.

Не случайно любимчик фюрера Отто Скорцени, снискавший звание «супердиверсанта», вспоминая стойкость и бесстрашие русских, уверял: «Начиная с рядового солдата и до командира роты, русские были равны нам – мужественные, находчивые, одарённые маскировщики. Они ожесточённо сопротивлялись и всегда были готовы пожертвовать жизнью… Русские офицеры, от командира дивизии и ниже, были моложе и решительнее наших. Отвага русских солдат нагоняла на нас ужас».

Отто Скорцени довелось повоевать на Восточном фронте: продвигаясь с частями вермахта через Брест и Ельню к Москве. И уже немецкие батареи обстреливали предместья столицы, а сам Скорцени любовался в бинокль прекрасным видом: золотящимися в солнечных лучах куполами московских церквей. Вот она, желанная цель, и такая близкая!.. Всю свою жизнь бывший оберштурмбаннфюрер СС не мог найти ответ на мучивший его вопрос: почему немцы не смогли тогда, в сорок первом, всё-таки взять Москву?!

Много позже генерал Гейнц Гудериан, осмысливая события, критиковал Гитлера за то зимнее поражение: «Невыдержанная, непланомерная стратегия действий фюрера приводила к провалу раз за разом, но начало им было положено в битве под Москвой. Именно после этого сражения Гитлер начал компенсировать свои некомпетентные действия крайне негативным отношением к бойцам Вермахта. Да, это было актуальным, какой-то срок это вселяло энтузиазм скорой победы попытками воодушевления солдат подвигами воинов прошлого. Невозможно, заявляя о своей тождественности и единении с немецким народом, жертвовать таким большим количеством человеческих жизней ради сомнительных целей и призрачных идеалов. Нескончаемые бедствия простых немцев, рано или поздно привели бы к тому, что их личные нужды стали бы выше идеалов Германии».

Увы, слишком позднее прозрение.

…После боёв под Лобней сержант Сергей Клименко вновь вернулся на прежнюю огневую позицию – площадь Коммуны – командовать зенитной батареей. Землянка, вырытая в московском сквере, на долгие месяцы стала домом для него и его боевых товарищей.

Уже весной 1942-го массированных атак вражеской авиации на Москву заметно поубавилось: реже слышались сигналы ночных тревог. А в мае следующего года Сергея Клименко направили в Оренбургское училище зенитной артиллерии. Так уж случилось в его жизни, что он будто следовал за Александром Сергеевичем, что некогда отправился в Оренбург, «по следам самозванца» Емельяна Пугачёва. Итогом сего уральского путешествия явилось гениальное пушкинское творение – «Капитанская дочка».

«Путешествие» в Оренбург курсанта Сергея Клименко завершилось иначе: окончив училище, стал военным инструктором, – обучал навыкам будущих командиров зенитных орудий.

Сергей Клименко, защитник Москвы. 1940–1941 гг.

Победу встретил с петлицами старшего лейтенанта. И медалями: «За оборону Москвы», «За боевые заслуги», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.». Позже на офицерском кителе засверкал орден Отечественной войны II степени.

«Война – это страшная вещь. Люди умирают, погибают, – память о минувших днях тревожила Сергея Евгеньевича, не давала покоя. – Погибают люди, полные сил, здоровые, красивые… Война – незаживающая рана в моём сердце, моя постоянная боль».

Мирный 1949-й памятен был особо: страна отмечала юбилей любимого поэта. Впервые после войны Сергей Клименко встретился с двоюродными братом Александром Кологривовым и дядей Григорием Пушкиным, как и он, фронтовиками. На памятной фотографии, сделанной в Болдине (потомков поэта как самых почётных и дорогих гостей пригласили на открытие пушкинского музея-заповедника), Сергей Клименко – лишь один в офицерской форме.

С армией порывать не захотел. Хотя и влекли его гуманитарные науки.

«Пу-си-кин» – по-японски Пушкин

«Золотая середина» была найдена: выбор бывшего зенитчика пал на Военный институт иностранных языков, на его японское отделение. Знания Сергея Клименко, с новеньким дипломом военного переводчика в планшете, были тотчас востребованы на Дальнем Востоке. К слову, и английским он владел в совершенстве. Служба старшего лейтенанта закончилась в 1954-м.

С того времени, ровно четверть века, Сергей Евгеньевич трудился в Государственном комитете по телевидению и радиовещанию при Совете Министров СССР. Литературным сотрудником и редактором отдела радиовещания на японском языке. Японский знал в совершенстве, да и сама Япония, бывшая союзница фашистской Германии, казалась ему не враждебной и не чужой. Он постигал древнюю культуру страны, наполненную неведомой поэтикой, её историю и традиции.

«Интерес к этой стране был с детства, – объяснял свой выбор Сергей Клименко. – С тех пор, как я прочитал путевые очерки русского писателя Ивана Гончарова “Фрегат Паллада” о путешествии в Японию. В память врезались рассказы о живописной природе этой далёкой страны, о её жителях, в чём-то похожих на нас…»

Сергей Евгеньевич знал, как трепетно относились в Японии к имени его великого предка.

Творчество Пушкина японцы, как и всё, что они делают, изучали весьма основательно. Основано было «Общество японских пушкинистов». И даже журнал «Японский пушкинист» издавался!

Но первые переводы Пушкина появились в Стране восходящего солнца ещё в девятнадцатом веке. Пушкинская «Капитанская дочка» увидела свет (в переводе Такасу Дзискэ) ещё в далёком 1883 году. Именована была «Касин тесироку», что читалось как «Думы цветка и мечты бабочки. Удивительные вести из России». Но поистине удивительными оказались иллюстрации к пушкинской повести!

О России художник Цукиоки Ёситоси имел весьма смутное представление: Гринёв был представлен им в форме французского генерала с орденской лентой через плечо, Пугачёв явно напоминал африканца с выпяченной нижней губой и курчавыми волосами, а Екатерина II, схожая с японкой, под пальмой читала прошение бедной Маши! Больная Маша Миронова в кровати под пологом походила на японскую красотку Утамаро, а дом капитана Миронова был подобен классическому английскому жилищу.

Русский журнал «Нива» не обошёл вниманием сей знаменательный факт: «Стоит посмотреть на изображение императрицы Екатерины, читающей просьбу Мироновой о помиловании Гринёва, или сцены, где Гринёв в полосатом костюме прощается с возлюбленной в присутствии отца Герасима и его попадьи, одетых во что-то невозможное, – чтобы прийти в восхищение от трогательной наивности и фантазии японского художника».

Первая пушкинская книга в Японии стала уже достоянием истории и библиографической редкостью. С тех пор сменилось не одно поколение блистательных переводчиков русского гения.

Все переводчики Пушкина в Стране восходящего солнца – ученики Варвары Дмитриевны Бубновой. Революционные вихри и семейные коллизии занесли её, носившую в девичестве фамилию Вульф, в экзотическую Японию. Но она не только не затерялась в чужой стране, но и привнесла в её древнейшую культуру новые животворные импульсы.

В Японии Варвара Дмитриевна основала новое художественное направление: у неё появилось множество учеников и последователей. Слава лучшего литографа Японии сохранилась за нею и по сей день. Нет ни одной солидной книги по современному японскому искусству, где бы ни упоминалось имя русской художницы

Сотням и тысячам японцам была сделана своеобразная «пушкинская прививка». Ведь выросла Варвара Дмитриевна в тверской усадьбе Берново, где нередко в доме