Пушкин – имя ратное. Потомки поэта во Второй мировой - Лариса Андреевна Черкашина

Союз тот необычен – ведь родословие супруга Анны восходит к знаменитому итальянскому поэту Возрождения Торквато Тассо!

Вместе с мужем Анна уехала в Италию. Здесь, во Флоренции, в 1968 году появился на свет ее сын Стефано (или Степан, как его обычно зовут дома), годом позже – дочь Катя. Одна из ветвей пушкинского древа протянулась в этот прекрасный город, укоренилась и дала там свои плоды. Недаром в переводе с итальянского «Флоренция» значит «цветущая».

Так уж случилось, что и Стефано, и Катю судьба одарила генами двух великих поэтов. Стефано Тури – политолог, выпускник факультета международных отношений Флорентийского университета. Катя училась на театральных курсах в родном городе, а стажировку проходила в Москве, в ГИТИСе. Мечтала создать во Флоренции русский театр.

Анна – синхронная переводчица, в совершенстве владеет французским, английским, итальянским и, конечно же, русским. На нехватку работы жаловаться не приходится – во Флоренции всевозможные симпозиумы и конгрессы – не редкость.

Прежде отец любил гостить у неё, радовался, что его «маленькие итальянцы», внуки, говорят по-русски. И, пожалуй, Флоренцию Георгий Михайлович знал и любил не меньше, чем свой, ставший родным, Париж.

Иногда Анне кажется, что в праздной толчее на мосту Понте Веккио, излюбленном месте прогулок отца, вот-вот мелькнёт его родное лицо…

Незримые нити связали Флоренцию и Париж, подобную вневременному перекрёстку человеческих судеб, с белорусским селом Вавуличи. В романе «Мастер и Маргарита» есть такие строки: «…Вопросы крови – самые сложные вопросы в мире!.. Есть вещи, в которых совершенно недействительны ни сословные перегородки, ни даже границы между государствами».

Что ж, размышления Михаила Булгакова подтверждены жизнью и судьбами наследников поэта, да и всей многовековой историей рода.

Родословие поэта словно дало счастливый случай выверить эту истину, ещё не вполне осознанную и не возведённую в ранг закона, позволив мысленно прикоснуться к пушкинскому древу.

В парижском доме Воронцовых-Вельяминовых

Давно стал родным для потомков поэта и Париж, куда всей душой стремился Пушкин! Как мечталось о том Александру Сергеевичу, писавшему графу Бенкендорфу: «Желал бы я провести сие время в Париже, что, может быть, впоследствии мне уже не удастся». Не удалось…

Так уж случилось, что шестого июня 1999 года, в долгожданный день пушкинского двухсотлетия, что так пышно отмечался в России, я оказалась в Париже. Вот уж поистине «силою вещей» и силой необычных обстоятельств.

Дело в том, что я рискнула послать полное пушкинское родословие Президенту Франции Жаку Шираку, памятуя, что он в юности изучал русский язык и даже переводил «Онегина» на французский. Каково же было моё изумление, когда вскоре в своём почтовом ящике я обнаружила письмо от президента со словами благодарности и добрыми пожеланиями!

Неожиданно для себя я получила приглашение Российского культурного центра в Париже участвовать в юбилейной пушкинской выставке. Сам же русский Центр связан общими программами с Ассоциацией «Новый мост», кою возглавляла… мадам Бернадет Ширак, супруга французского президента. Круг таинственным образом сомкнулся, – и я… очутилась в Париже.

И, наверное, не менее удивительным было, что утром того памятного дня я дозвонилась до Надежды Георгиевны Бэр, далёкой наследницы поэта.

Позже узнала, что звонить в воскресные дни домой кому-либо во Франции не принято и почитается чуть ли не посягательством на частную жизнь. Выходные предназначены только для семьи и посвящены сугубо житейским делам. Своим телефонным «вторжением» я нарушила все незыблемые правила, годами спрессованные в жёсткий этикет.

…Незнакомый женский голос отозвался на другом конце Парижа. Я назвала своё имя, рассказала о книге и её будущей презентации. Спросила мою собеседницу, возможно ли сегодня увидеться с ней?

– О нет, – сдержанно ответила Надежда Бэр, – воскресный день я провожу с мужем…

Договорились о встрече в понедельник. Итак, у меня полностью свободный день. Пушкинский день в Париже!..

Я бродила по самым поэтическим парижским уголкам: Латинскому кварталу и набережной Сены, Люксембургскому саду и каштановым аллеям Тюильри, Монмартру и Елисейским Полям.

После предъюбилейной Москвы, перенасыщенной пушкинскими изображениями, Париж производил какое-то странное впечатление: было непонятно, почему на бульварах нет привычных транспарантов с изображениями лиры, гусиных перьев и прочих поэтических атрибутов, а в витринах дорогих бутиков и кафе не видно портретов поэта? Словно попала в некий ирреальный мир…

Французская столица жила своей обычной празднично-туристической жизнью, и ей конечно же не было никакого дела до юбилея Александра Сергеевича.

И всё-таки три портрета Пушкина – три явления поэта! – в тот день в Париже мне удалось увидеть: один – за задним стеклом промчавшегося мимо «рено», второй – в витрине выставочного центра на улице Новый мост и третий – в газетном киоске на Елисейских Полях на первой полосе «Русской мысли».

Почти случайно – так хотелось побыть в тиши после суетного дня – зашла в собор Парижской Богоматери, знаменитый Нотр-Дам. И попала на воскресную вечернюю мессу.

Величественные аккорды органа заполнили собой всё огромное пространство. Мощные, взмывающие вверх звуки вновь и вновь, казалось, пытались пробиться сквозь монолит каменных сводов и вырваться наконец-то за их пределы – к свету. И будто в согласии с неземной музыкой вспыхивали и переливались всеми красками драгоценные витражи…

Роман Виктора Гюго «Собор Парижской Богоматери» Пушкин читал в счастливейшие дни жизни в Царском Селе: в конце мая – начале июня 1831 года. Возможно, и в свой день рождения! «Во всём этом вымысле много изящного», – признавался он позднее. И добавлял, что от некоторых сцен «дух захватывает». Значит, хотя бы мысленно, поэт все-таки побывал в Нотр-Даме.

На мгновение показалось, – торжественная месса в знаменитом соборе и вся божественная красота вокруг в честь Пушкина. Быть может, так, потаённо, Париж почтил память русского гения?

Задолго до рождения поэта, в далёком 1717-м увидел Париж его темнокожий прадед. Пётр Великий, будучи во французской столице, оставил там своего питомца Абрама Ганнибала, дабы тот в совершенстве изучил артиллерийские и фортификационные науки.

Сколько трудов написано о годах обучения прадеда поэта в военной школе Ла-Фер, о службе его в армии короля Франции Людовика XV и участии в войне с Испанией! Но все эти академические тома не в силах соперничать с небольшим, всего в несколько десятков страниц романом, где удивительная жизнь Абрама Ганнибала, полная взлетов и падений, счастливых случайностей и гонений, воссоздана и преображена гением его великого правнука.

Первые страницы «Арапа Петра Великого» посвящены жизни любимца Петра в Париже и его страстной любви к француженке-графине.

«Сильнейшие узы привязывали его к Парижу. Молодой африканец любил». И как ни тяжело было Ганнибалу оставлять милую ему Францию, но, повинуясь воле своего высокого покровителя, он вернулся в Россию, северную страну, чтобы в будущем немало порадеть для её блага.

Вот они,