Дальневосточный заговор - А. Светланин

Но раньше, чем коснуться самой чистки, необходимо указать, что, спустя дней десять после приезда Мехлиса, командному составу штаба фронта, а затем и руководящему составу войсковых соединений, был объявлен неожиданный приказ Ворошилова, переданный телеграфом из Москвы и имевший гриф СС (совершенно секретно). В этом приказе нарком обороны сообщал о решении Правительства по Дальнему Востоку, которое состояло из двух пунктов:

1. Предрешить ликвидацию Дальневосточного фронта, с разделением войск на три отдельные Дальневосточные армии (1-ую, 2-ую и 3-ую), непосредственно подчиненные наркому обороны.

2. Вопрос о времени ликвидации фронта оставить открытым - до особого решения. К образованию армий - временно в составе Дальневосточного фронта - приступить немедленно, присвоив им наименование «отдельных».

Во исполнение этого решения, две армии в Приморье были созданы сейчас же, а третья - в Приамурье - закладывалась. Во главе их были поставлены новые, присланные Москвой, командующие. Так во главе 1 армии, воевавшей через несколько недель на озере Хасан, был поставлен Герой Советского Союза «за Испанию», комкор Г.М. Штерн, а начальником ВВС этой армии - Герой Советского Союза Павел Рычагов[13].

Это была замысловатая игра, которая только потом сделалась ясной. При напряженной обстановке на границе и неясных намерениях Японии, эта мера распыления военного руководства на Дальнем Востоке и превращения командующего фронтом и его штаба в нечто неопределенное, казалась, верхом нелепости. Но это было в интересах чистки. Этот «ход» предотвращал организованное выступление затаившихся заговорщиков, существование которых Кремль подозревал. В то же время этот «ход» подрезал Блюхера, делал его положение двусмысленным, шатким и даже нелепым: с одной стороны, он еще оставался командующим фронтом; с другой стороны, его песенка, как командующего фронтом, уже была спета... За то власть заместителя наркома обороны, находящегося на фронте в «период его реорганизации», возрастала...

Этот хитрый номер был безусловно делом рук Мехлиса, телеграфировавшего из Хабаровска в Москву, что он затрудняется выполнить возложенную на него задачу, если власть Блюхера не будет умалена...

Чистка дальневосточников происходила по трем основным линиям: 1. аресты, производимые НКВД; 2.Массовые увольнения из армии командного и политического состава; 3. разгром партийных организаций. На гражданское население и учреждения края, как и на армию, не переставал опускаться топор чистки.

Мне довелось видеть и пережить этот скверный сон в Хабаровске, столице края и фронта.

Аресты производились ночью, как это принято в НКВД. Но летняя ночь коротка, а работы у НКВД много. И днем можно было видеть, как группы энкаведистов ходили или ездили в автомобиле по городу, бесцеремонно рассматривали подъезды и окна домов начсостава; входили в штаб фронта, Дом Советов, заглядывали в комнаты и служебные кабинеты. Они «примерялись». С ними всегда был Васька Гаврилов, приобретший в эти дни популярность еще большую, чем сам Мехлис и комкор Фриновский. Он - как все это знали -  был палачем, а на допросах исполнял «черную работу» то есть пытал. На него опасливо и заискивающе посматривал даже новый секретарь крайкома Донсков.

Длинноногий, длиннорукий, сутулый, вихлястый, Васька ходил в смятой фуражке, из под которой торчал клок волос, и в керзовых сапогах с широченными голенищами. Форма висела на нем, как на жерди. С его лица рубахи-парня не сходила глупая улыбка. Он был очень косноязычен и не говорил, а мычал. Я Ваську знал сравнительно давно, так как одно время он был заведующим типографией штаба армии, и мне приходилось заказывать ему штабные бланки и формы. Как- то никогда не подумал, что Васька - сотрудник НКВД. А ведь иначе и быть не могло, потому что все-таки это - типография штаба армии. В описываемые дни тревог, раза два мне довелось столкнуться с Васькой лицом к лицу на улице.

- Доберемся, доберемся, - ласково мычал он слова одобрения.

- До кого, Вася?

- До тебя доберемся.

- За что, Вася?

- Скажешь... сам скажешь... уж доберемся. - Мне казалось, что его длинные суковатые руки примеряются к моим плечам, бокам, коленям...

Ночами в городе никто не спал. Все стояли у окон и прислушивались, не зарокочет ли мотор «черного ворона». Мотор рокотал то здесь, то там. Раздавался властный стук в дверь... Большой дом начсостава, в котором я жил, ночами на пролет был полон таинственных шорохов: люди бодрствовали. Мне все чудились доносящиеся ни весть откуда звуки надрывающей сердце музыки. Однажды, часа в 2 ночи, в мою квартиру постучались. Я открыл и увидел перед собой плачущую жену знакомого мне командира из артиллерийского отдела. Их квартира была в конце коридора. Она просила меня пойти с ней, говоря:

- Успокойте его, пожалуйста, я боюсь, он сойдет с ума. У меня нет сил. У меня нет больше никаких сил.

В передней комнате у занавески окна, стоял их двенадцатилетний сын - на «дежурстве». В маленькой кроватке спала трехлетняя дочь. В задней комнате, перед бутылкой водки и патефоном, сидел знакомый майор. Я знал, что он участвовал в гражданской войне конником в отряде знаменитого Жлобы[14]». Он обливался пьяными слезами, тихо всхлипывал, и почти умоляюще, спрашивал все одно и тоже:

- За что, Буденный?

И все крутил ручку патефона, из которого неслась одна и та же плачущая и режущая ножом по сердцу мелодия «Конноармейской»:

Среди зноя и пыли

Мы с Буденным ходили...

Эта-то музыка мне и чудилась в моей квартире.

- Вот так -две недели из ночи в ночь, - жалобно сказала жена. - Если не арестуют, все равно рехнется. Успокойте, ради Бога.

Действительно, многие не выдерживали напряжениями сходили с ума или стрелялись. Много толков и таинственных шепотов вызвало самоубийство шифровальщика штаба фронта, капитана Коли Хоменко. Извещенный его женой, я пришел в их квартиру спустя четверть часа после того, как Коля пустил себе в висок пулю. Мертвый капитан полулежал на диване. Его щека была залита кровью. В углу в кроватке пронзительно кричал семимесячный ребенок ... Говорили, что тихий и молчаливый шифровальщик унес с собой важную тайну самого Блюхера.

В другой раз, скоро после полуночи, я заслышал шум мотора и, выглянув в окно, увидел, как «черный ворон» остановился по соседству с нашим подъездом. (Но забарабанили в нашу дверь. Я перекрестился (хотя не делал этого шестнадцать лет) и