Дальневосточный заговор - А. Светланин

- Одетый... дожидаешься... доберемся! - приветствовал меня Васька. - Пойдем!

Оказалось, меня брали только в качестве понятого. Я поразился, что такой «пустяк» еще соблюдается. Был вызван еще один понятой, военинженер III ранга. Нас ввели в квартиру старшего батальонного комиссара, работника политуправления фронта. Сам хозяин стоял посреди комнаты в портупее и босиком. Это был ученый пропагандист. Полка у письменного стола была заставлена томами Ленина, Плеханова, Сталина, Маркса. Человек три года учился в военно-политичеекой академии. Его белокурая жена в цветистом капоте, казалось, безучастно стояла у кушетки, положив длинную белую руку на подоконник. Ей приказали отойти от окна и встать в пустой угол.

Васька делал обыск, с шумом выдвигал ящики письменного стола, сбросил на земь перину. Чернявый сержант запихивал в брезентовый саквояж «вещи, обнаруженные при обыске»: дамский костяной браслет, партбилет, самопишущую ручку, аптечный пузырек с каплями, гимнастерку с привинченным к ней орденом Красной Звезды...

- Возьмите это. Это непременно надо расследовать, тут что-то не так, - сказал старший батальонный комиссар, показав рукой на полку с книгами. Его ирония была слишком тонка, чтобы недалекий сержант госбезопасности мог ее понять.

Сержант молча подошел к полке, снял том Сталина и недоверчиво перелистал.

- Это? - опросил он.

- Вот именно!

Сержант молча сунул книгу в саквояж.

...Ночь проходила, вставал день. С зелеными от бессоницы лицами, мрачные и подавленные, люди шли на службу. Шепотом передавалось, кого «замели» в прошедшую-ночь. Служебные комнаты в штабе фронта пустовали. Телефоны не отвечали.

Каждый день курьер привозил со станции, где стоял поезд Мехлиса, пачку приказов зам. наркома об увольнении из армии офицеров штаба фронта. (В одной из таких пачек был приказ об увольнении автора этих строк). От уволенного тотчас же отбирался «постоянный пропуск в штаб; если ему нужно было сдавать дела, ему выписывали разовый пропуск и он должен был сидеть только в определенной комнате, под наблюдением специального лица.

Приказы никогда не мотивировались; спрашивать почему тебя увольняют, было бессмысленно - никто не мог этого сказать. В приказе только выставляли пункт статьи 47-ой Закона об обязательной воинской службе; в этой статье перечислялось, в каких случаях лицо командного и начальствующего состава может быть уволено из кадров армии. Распространился слух, что пункты 47-ой статьи теперь имеют тайное значение и что уволенный по пункту «А» подлежит аресту, уволенный по пункту «Б» подлежит политическому надзору органов НКВД по новому месту жительства и т.д. Командиров трепала лихорадка.

В административно-хозяйственной части, во дворе штаба фронта, толпились уволенные командиры, желающие поскорее получить документы и расчет, чтобы бежать со своими семьями, куда глаза глядят. Но в ожидании проходило несколько томительных дней; возможно, что выдача документов нарочно затягивалась по указанию НКВД, заваленного «работой». Некоторые командиры в одну ночь «исчезали», так и недождавшись документов. Но еще сложнее было сесть в поезд. Поезда из Владивостока шли до отказу набитые спасающимися от террора чистки или просто обезумевшими от страха людьми - военными и штатскими. Всегда найдутся добрые, а главное - в советских условиях - рисковые люди, и один знакомый чиновник управления начальника военных сообщений фронта устроил мне билеты... Никто не был уверен, что, имея билет, он уедет: часто энкаведисты забирали с платформы или из вагона перед «третьим звонком». Семья или одни только вещи уезжали, а командира вели к «черному ворону». Никто не мог быть уверен, что, сидя в идущем поезде, он доедет: с поездов часто снимали по телеграмме из Хабаровска на узловых и даже на промежуточных станциях...

Эта огромная масса бегущих больше всего устремлялась к Москве, как бы инстинктивно чувствуя, что нырнув в подворотни Москвы и затерявшись в ее многомиллионном населении, можно спастись от преследования, дождаться «более лучших времен». И действительно, в Москве спасаться было лучше всего, конечно, живя без прописки и «кочуя» по родственникам и знакомым.

Судьба вычищенных из армии командиров была плачевна. Страховщики из паспортных столов не давали паспортов, страховщики из учреждений и предприятий не принимали на работу. В конце концов, сами власти забеспокоились, что этот беглый и отчаявшийся элемент может стать опасным. При краевых и областных исполкомах были созданы междуведомственные комиссии, которых наделили правом приказывать руководителям предприятий и учреждений принимать на работу посланных комиссией демобилизованных командиров. При Моссовете такая комиссия была образована из представителей хозяйственных наркоматов. После увольнения Ежова, в нее повалили демобилизованные командиры, до поры до времени скрывавшиеся в подворотнях Москвы. Эта комиссия направляла (через наркоматы) на работы в совхозах Казахстана, на шахтах Москвугля, на предприятиях местной промышленности. Справедливости ради следует сказать, что работа как правило, давалась «белая» - в качестве счетоводов, табельщиков, экономистов, снабженцев...

Хочу отметить еще раз, что свет - даже «советский» - не без добрых людей. О благодарностью вспоминаю начальника паспортного стола города Н. в Подмосковье, к которому я после бесчисленных скитаний и без всякой надежды пришел просить о паспорте. «А вам разве не надо жить?» - сказал он и распорядился выписать мне временное удостоверение сроком на два года, заменяющее паспорт. Нашелся и директор завода, член партии, орденоносец, которого я просил о работе и который позвал к себе на «совет» секретаря парткома и председателя завкома. Эти два последние «мялись». «Беру на себя ответственность, человеку тоже надо есть» - решительно заявил директор и сказал, чтобы я приходил на работу.

...Особенно непереносимым было положение семей арестованных «врагов народа». Жены крупных сановников, в том числе заслуженные партийки, отправлялись в спецлагери или просто в концлагери, а дети в детдом или в специнтернаты. Другие как-то должны были устраиваться жить на воле. Эта воля раньше всего означала то, что в Хабаровске, например, семьи арестованных сейчас же были выброшены из казенных квартир. Часть из них нашла приют в хибарках хабаровских обывателей. Другие, собравшиеся в отъезд, неделями жили на вокзале, дожидаясь своей очереди за билетом. Ночью их с детьми выгоняли на улицу, так как вокзал «чистился» до 6 часов утра. Днем они ходили по окраинам города и распродавали свои вещи; высокопоставленный негодяй, приехавший чистить Дальний Восток, не позволил выдать им жалование мужей. От них бежали, запирались на засов, их не узнавали на улице былые знакомые и друзья их мужей, опасаясь обвинений в преступной связи. Куда бы они не приехали, их всюду ждало