Американцы и все остальные: Истоки и смысл внешней политики США - Иван Иванович Курилла

этого они считались лишь членами своих племен, обладавших пусть иллюзорным, но суверенитетом, и получение гражданства означало окончательную ликвидацию этого племенного суверенитета. Тем не менее включение индейцев в американскую нацию означало важные перемены в конфигурации «политического тела» народа Соединенных Штатов.

Афроамериканские лидеры испытали большие надежды на улучшение положения черных, когда были опубликованы «Четырнадцать пунктов» Вудро Вильсона. Они считали, что обещанное президентом изменение мирового порядка должно сочетаться с переменами внутри Соединенных Штатов. Такие группы, как Всеобщая ассоциация улучшения положения негров (Universal Negro Improvement Association) и Национальная городская лига, лоббировали свое участие в Версальской конференции или включение их представителей в число советников Вильсона. Когда этого не случилось, двое известных афроамериканцев, Уильям Дюбуа и Ида Гиббс Хант, организовали во французском Сент-Этьене Первый панафриканский конгресс, начавшийся одновременно с Версальской конференцией в феврале 1919 года и собравший пятьдесят семь делегатов из пятнадцати стран[132].

Некоторые подвижки в положении афроамериканцев начались в эпоху процветания. В 1920-е годы развитие радио и появление профессионального спорта открыли новый вид социального лифта. Несмотря на продолжавшуюся сегрегацию и недопущение черных спортсменов в некоторые виды спорта, в 1924-м афроамериканец Уильям Д. Хаббард впервые завоевал золотую медаль на Олимпиаде (по прыжкам в длину). Черные спортсмены играли в национальной футбольной лиге, а в бейсболе создали собственную Негритянскую национальную лигу, ставшую весьма популярной.

«Ни к желтому, ни к черному», «фордизация» и уроки «жизненного пространства»

Как мир видел Америку

Идеи Вудро Вильсона породили огромный оптимизм и надежды у народов мира. Вот что по этому поводу писал Герберт Уэллс:

«В течение короткого промежутка времени Вильсон стоял один за человечество. И в этот промежуток по всей земле прокатилась необычайная и значительная волна отклика на его идеи… Он перестал быть обычным государственным деятелем, он стал мессией»[133].

В Индии его называли «современным апостолом Свободы», в Египте ждали, что его программа обеспечит египтянам самоуправление, в Китае надеялись, что его «Четырнадцать пунктов» вернут стране контроль над собственной судьбой, и в целом жители Азии рассчитывали, что новый мировой порядок уменьшит разрыв между Востоком и Западом[134].

Все надежды на самоопределение наций, обещанное Вильсоном, рухнули с подписанием Версальского мирного договора. Версаль не разрушил колониальную систему, а лишь переделил колонии. Разочарование подтолкнуло революционные движения разных стран к радикализму, а многие из них — к поиску альянса с коммунистической Советской Россией.

Лидеры европейских стран придерживались гораздо более скептического настроя в отношении Соединенных Штатов и самого американского президента. Британский дипломат так описывал разговоры партнеров Вильсона по Версальским переговорам:

«Они отметили, например, что Соединенные Штаты в ходе своей короткой, но абсолютно империалистической истории постоянно провозглашали высшую добродетель, при этом регулярно нарушая обещания, и опускались до самого грубого материализма. Они наблюдали, что всем американцам нравилось ощущать себя последователями Томаса Джефферсона, но действовать в стиле Александра Гамильтона. Они заметили, что такие принципы, как всеобщее равенство людей, не относились ни к желтому человеку, ни к черному. Они обращали внимание на то, что доктрина самоопределения не распространялась ни на красных индейцев, ни даже на южные штаты. Они рассматривали “американские принципы и американские тенденции” не в терминах Филадельфийской декларации, а с точки зрения мексиканской войны, Луизианы, тех бесчисленных договоров с индейцами, которые бессовестно нарушались до того, как на них высыхали чернила. Они указывали, что еще почти на памяти живого поколения великая Американская империя была построена при помощи безжалостного насилия. Можем ли мы винить их, если они сомневались не столько в искренности, сколько в реальной применимости Евангелия от Вудро Вильсона? Можем ли мы укорять их, если они боялись, что реальная американская политика, когда придет время, приведет к отказу от ответственности за то, чтобы сделать американский идеализм безопасным для Европы? Можем ли мы удивляться, что они предпочли ясность своей старой системы расплывчатому идеализму новой, которую Америка отказывается применить даже к своему континенту?»[135]

Вскоре после окончания «Вильсоновского момента», как называли этот период, вера многих народов в освободительную миссию Соединенных Штатов поблекла. Однако США продолжали оставаться витриной успеха, а на протяжении 1920-х годов процветание Америки все еще приковывало к ней внимание политиков, желавших повторить американскую модель.

Советская Россия 1920-х видела в США пример экономической эффективности, которой стремилась добиться и от отечественной промышленности. «Советская власть + прусский порядок железных дорог + американская техника и организация трестов + + американское народное образование etc. etc. + + = ∑ = социализм», — выводил формулу успеха В. И. Ленин[136]. И. В. Сталин объявил, что Советское государство нельзя построить без американской эффективности, и описал ленинизм как соединение «русского революционного размаха и “американской деловитости”»[137], а Н. И. Бухарин говорил о «фордизации» советской промышленности[138]. В СССР официально внедрялся «тейлоризм», а все крупные проекты первой пятилетки ориентировались на американские образцы и воплощались при участии американских инженеров[139].

В то же время США превратились в центр капиталистического мира и, соответственно, в главного противника большевистского Советского Союза: «…хозяином капиталистического человечества является Нью-Йорк, и Вашингтон как его правительственное отделение»[140]. Интересно, что в это время в политический лексикон вернулся термин «американская исключительность»: хотя лондонская The Times использовала его для описания отношения американцев к самим себе еще в период Гражданской войны в США, именно в 1929 году Сталин обвинил руководителя американских коммунистов Джея Лавстоуна, сообщившего ему о неготовности американского пролетариата к революции, в «ереси американской исключительности». Словосочетание «американская исключительность» закрепилось не только в марксистской историографии, но и в политическом языке самих Соединенных Штатов[141].

Америка голодающим России. Цветная литография (плакат). 1922 год

Показательно, что самая большая помощь, оказанная американцами Советской России, — спасение в 1921–1923 годах от голодной смерти сотен тысяч жителей Поволжья и Урала, которым занималась гуверовская АРА, — вызвала благодарность у миллионов русских людей, но на официальном уровне эта помощь не афишировалась, и о ней постарались скорее забыть. Россия предпочитала видеть в Америке пример технического прогресса, который надеялась быстро внедрить в советскую действительность, а не особенности их общественной активности вроде филантропии, которую сами американцы считали своей наибольшей заслугой.

Если для большевиков Америка была страной технологического превосходства и высокой эффективности экономики, то лидер германских нацистов Адольф Гитлер видел в США пример государства, поддерживающего иерархию рас и развивающегося за счет большого жизненного пространства и контроля над целым континентом. В глазах идеолога