Шеф с системой. Трактир Веверин - Тимофей Афаэль

— Вы видели⁈ — Петька схватил Леньку за плечи и затряс. — Видели рожу того купца с кошельком⁈ Красный как рак!

— А Елизаров! — Гришка размахивал руками, изображая. — «Мне давай! Хочу видеть твой трактир!» — и бух стулом!

— Тише вы, — шикнула Варя, но сама улыбалась. Гриша, прикорнувший на стуле, даже не шевельнулся — спал мертвецким сном. — Соседей перебудите.

— Да плевать на соседей! — Матвей, обычно сдержанный, хлопнул Тимку по спине. — Мы это сделали, понимаешь⁈ Посадник ел мой соус! Посадник!

Угрюмый стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди. Не улыбался — но и обычной угрюмости в лице не было. Волк рядом с ним негромко хмыкал, глядя на веселящуюся молодёжь.

— Неплохо, повар, — сказал Угрюмый, поймав мой взгляд. — Неплохо. Елизаров мне понравился.

— Он тебе литр вина обещал прислать, — напомнил Волк.

— Два. Я торговался, пока ты в сортир ходил.

Дарья обнимала своих официантов, вцепившись в них так, будто боялась, что они исчезнут. По её щекам текли слёзы, но она смеялась.

— Справились, — всхлипывала она. — Господи, справились же…

Маша дёргала Сеньку за рукав:

— А тётя Аглая Павловна придёт куклу смотреть! Она обещала!

— Кто такая Аглая Павловна? — не понял Сенька, который с ней за одним столом сидел.

— Зотова! Строгая такая, седая! Ты что забыл⁈

— Зотова⁈ — Сенька вытаращил глаза. — Та самая ведьма, которой все боятся⁈

— Она не ведьма! Она хорошая!

Я смотрел на них — на эту разношёрстную толпу, которая ещё месяц назад не знала друг друга. Повара и подсобники, официанты и бандиты, дети и взрослые. Слободка и город. Все вместе, все — мои.

Мы сделали это, — подумал я. — Первый этап завершен.

Но праздновали не все.

Кирилл стоял рядом со мной на крыльце, чуть позади. Не кричал, не смеялся и не обнимался с остальными. Смотрел на веселье с выражением человека, который видит приближающуюся бурю, пока другие радуются солнцу.

Я подошёл к нему.

— Кирилл.

Он вздрогнул, повернулся. Лицо его было бледное, под глазами тени, в уголках рта залегли глубокие складки.

— Саша, — он говорил тихо, почти шёпотом, — ты понимаешь, что мы наделали?

— Накормили полсотни человек. По-моему, неплохо.

— Не шути. — Он облизнул губы. — Ты пообещал им… ты сказал Посаднику… Слободка, метки, закрытый клуб… Если мы не вытянем — нас уничтожат. Посмешищем станем на весь город.

— Не станем.

— Откуда ты знаешь⁈ — Голос его сорвался, он тут же оглянулся — не услышал ли кто. Понизил тон: — У нас восемь дней до выплаты. Восемь! Две тысячи серебра! Где мы их возьмём⁈

Я положил руку ему на плечо. Сжал — крепко, уверенно.

— Кирилл. Посмотри на них.

Он посмотрел. На Настю, которая кружилась с Агафьей. На Матвея, который что-то втолковывал Тимке, размахивая руками. На Угрюмого, который слушал очередную байку Ивана с каменным лицом, но не уходил.

— Час назад, — сказал я, — эти люди накормили городскую верхушку так, что те вылизывали тарелки. Судья, который всю жизнь ел в лучших местах, сказал, что ничего подобного не пробовал. Елизаров орал на весь зал, что любит меня. Жена Посадника вымакивала соус хлебом — она, в своих бриллиантах и бархате.

Кирилл молчал.

— Если бы мы взяли отсрочку у Судьи, — продолжил я, — мы стали бы должниками. Просителями. Людьми, которые выживают из милости. А сейчас — посмотри, что происходит.

— Что?

— Они хотят к нам попасть. — Я усмехнулся. — Не мы к ним — они к нам. Весь вечер они пытались понравиться, подлизаться, купить приглашение. Ты видел того купца с кошельком? Он предлагал золото — а я ему отказал. И знаешь что? Завтра он будет хотеть попасть в «Веверин» ещё сильнее.

Кирилл смотрел на меня, и в его глазах медленно, как рассвет, разгоралось понимание.

— Завтра, — сказал я, — мы открываем «Гуся» для обычных гостей. Цены — в три раза выше прежних. Бронь столов по записи. Половина города уже знает, что здесь ел Посадник. К утру будет знать весь город. Как думаешь — придут?

— Придут, — прошептал Кирилл. — Господи. Придут…

— Придут и заплатят. Потому что теперь это не просто трактир, а место, где ужинал сам градоправитель. — Я сжал его плечо ещё раз и отпустил. — Мы соберём эти деньги, Кирилл, и сделаем это с гордо поднятой головой.

Он молчал, смотрел на меня, потом на веселящуюся команду, потом снова на меня.

— Ты или гений, — сказал он наконец, — или сумасшедший.

— Зотова сказала то же самое. Почти слово в слово.

Кирилл фыркнул — неожиданно, нервно. Потом фырканье перешло в тихий, сдавленный, на грани истерики смех.

— Господи, — он утёр глаза тыльной стороной ладони. — Господи, Саша. Во что ты меня втянул.

— В приключение, — ответил я. — Ты же сам хотел начать сначала. Вот — начинаем.

Он покачал головой, всё ещё посмеиваясь. Потом выпрямился, расправил плечи. В глазах ещё плескался страх — но он постепенно сменялся уверенностью.

— Ладно, — сказал он. — Ладно. Завтра так завтра. Цены в потолок так в потолок. — Он глубоко вдохнул и выдохнул. — Пойду скажу Дарье, чтобы готовила зал к наплыву.

Он ушёл — не сгорбленный, не раздавленный, а живой.

Я остался на крыльце один, глядя, как моя команда празднует победу.

Восемь дней, — подумал я. — Две тысячи серебра. Недостроенный трактир. Указ о сносе Слободки.

Но сегодня — сегодня мы победили.

Глава 12

Еремей Захарович читал отчёт о ценах на зерно.

Поставки из южных провинций задерживались — ранние морозы перекрыли речные пути. Это означало рост цен к весне процентов на двадцать, а если зима затянется — на все тридцать. Белозёров сделал пометку на полях: скупить запасы у мелких торговцев сейчас, пока не сообразили.

В камине потрескивали дрова. Бокал вина стоял на подлокотнике кресла — терпкий, с нотами чёрной смородины, двенадцатилетней выдержки. Белозёров отпил, не отрываясь от цифр. Хороший вечер. Спокойный. Дела шли своим чередом — так, как он любил.

«Золотой Гусь» его не беспокоил. Вексель на две тысячи серебром, срок — десять дней, из которых осталось восемь. Кирилл уже ничего не изменит как бы не старался. Долг есть долг. Закон есть закон. Белозёров умел ждать.

Стук в дверь — торопливый, сбивчивый — отвлек его от размеренных мыслей.

Он поморщился. Слуги знали: в такое время беспокоить только по срочным делам.

— Войди.

Дверь распахнулась с грохотом. Павел ввалился в кабинет, и Белозёров почувствовал привычную волну брезгливости.

Владелец «Сытого Монаха» выглядел так, будто за ним гнались собаки. Лицо красное, блестящее от пота. Бархатный камзол — дорогой,