Россия и Германия. Дух Рапалло, 1919–1932 - Василий Элинархович Молодяков

охота давать Советскому Союзу кредиты, а у промышленников — продавать свои товары в рассрочку. Русское зерно, русский лес продолжали оставаться платежным средством, но все хотели денег «здесь и теперь», задавшись вопросом: можно ли доверять СССР как должнику. Уже в марте 1928 года германское правительство отказало Москве в государственных кредитах, предложив напрямую договариваться с частными банками и фирмами без каких-либо гарантий и даже обещаний с его стороны.

Ответом, хоть об этом прямо и не говорилось, стали аресты немецких инженеров по обвинению в шпионаже и вредительстве и предание их суду вместе с русскими коллегами по так называемому шахтинскому делу в начале лета 1928 года. Посол Дирксен вспоминал: «Суд закончился обычным смертным приговором (русским инженерам. — В. М.), один из немцев был оправдан, а двое других приговорены к тюремному заключению. Однако все они через несколько недель были освобождены. Постепенно волнение улеглось, и дела вновь наладились. Но продолжительный сбой сказался на экономических отношениях между двумя странами, и желанию германской промышленности сотрудничать с русскими был нанесен существенный удар. Твердый отпор со стороны Германии, возможно, помог заставить Советский Союз впредь выбирать представителей других народов в качестве объектов для своих судебных фарсов». Было и такое — из песни слов не выкинешь. Но следует отметить, что большинство немецких ученых-специалистов по России высказалось за продолжение сотрудничества с ней, даже с учетом риска и трудностей. А подсудимыми на следующем громком показательном процессе иностранных инженеров оказались англичане.

Негативное впечатление должна была сгладить Германская инженерная неделя, или Неделя германской техники, устроенная советским правительством в начале 1929 года. В Москву было приглашено много ученых и инженеров, окруженных заботой и вниманием. Неделе был придан статус государственного мероприятия: на ее открытии 8 января присутствовали не только академики и профессора, но многие партийные и советские чиновники. Мероприятие стало крупной пропагандистской акцией, призванной придать больший вес первому пятилетнему плану и разработкам в области науки и техники, где «товарищам инженерам» трудно было обойтись без помощи «герра профессора».

Борис Стомоняков

«Германия, — заявил на открытии Недели член коллегии НКИД Борис Стомоняков, бывший торгпред в Берлине, — является тем государством, которое раньше других поняло все значение развития политических и экономических отношений с СССР. Заняв среди всех стран первое место в товарообмене с СССР, Германия занимает также первое место и в обмене культурными ценностями с нашей страной. Германская общественность и германская наука в большей мере, чем наука и общественность каких-либо других стран, проявили интерес и желание вникнуть в то новое социалистическое строительство, в ту большую культурную и научную деятельность на новых началах, которая имеет место после Октябрьской революции в Советской стране. Эти стремления германской общественности встречаются со стремлением Советского государства и советской общественности установить регулярный обмен культурными ценностями с Германией и со своей стороны изучить и познать новейшие достижения передовой германской техники и науки».

«Советский Союз — писал Дирксен, разгадавший этот маневр и поддержавший его, — хотел быть независимым от зарубежных стран в области тяжелого машиностроения и производства всех остальных товаров. Но главная причина, стоявшая за этим планом, — решимость создать оборонную промышленность. Вот почему взоры людей в Кремле повернулись к Германии. Во-первых, она поддерживала дружественные отношения с Советским Союзом. Во-вторых, вследствие своего поражения в войне, не представляла военной опасности и, кроме того, обладала высокоразвитой промышленностью, первоклассными инженерами и высококвалифицированными рабочими. Германская инженерная неделя призвана была поощрить немецкий технический персонал и ученых принять участие в новом, рискованном деле — индустриализации России. В первую очередь России нужна была техническая помощь, тогда как вопрос ее финансирования должен был быть решен позднее».

Посол, приехавший в Москву к новому месту службы всего за два дня до начала Недели, выступил на ее открытии с речью, срочно подготовленной Хильгером: «Среди различных видов совместной деятельности, которая уже в течение ряда лет происходит между Германией и Советским Союзом к взаимному удовлетворению сторон и которая, надеюсь, будет все более развиваться, совместная деятельность на поприще техники дала самые яркие результаты и принесла обоим народам наибольшую пользу. Твердой основой этой совместной работы являются взаимное откровенное признание достижений технической мысли в обеих странах и уважение перед ее носителями, которые здесь присутствуют. До сих пор в широких общественных кругах Германии с радостью и удовлетворением вспоминают благотворное влияние, оказанное организацией подобных недель на духовное сближение между германским народом и народами СССР. Поэтому я твердо надеюсь, что неделя германской техники в Москве явится новым ценным звеном на этом пути и будет способствовать расширению и укреплению тесного контакта, существующего между техническими кругами обеих стран».

Сталин и Молотов. 1932

На успех первой пятилетки — это слово вскоре стало всемирным — сделали главную ставку генеральный секретарь ВКП(б) Иосиф Сталин, шедший к единоличной власти в партии и государстве, и его окружение, включая председателя Совнаркома (с конца 1930 года) Вячеслава Молотова, наркома тяжелой промышленности Григория Орджоникидзе и секретаря ЦИК СССР Авеля Енукидзе. Двух последних Дирксен в послевоенных мемуарах прямо назвал германофилами, отмечая, что открыто антигерманских настроений у большевистских лидеров в то время не было. «Безграничная энергия и целеустремленность советских руководителей, — писал он, — произвели на меня глубокое впечатление. Хотя им еще предстояло пережить немало экономических трудностей, но многие тяжелейшие препятствия они уже преодолели и теперь более уверенно стояли на ногах. Я был убежден, что они сделают все от них зависящее, чтобы оплатить свои обязательства, поскольку каждый неоплаченный вексель означал бы банкротство государства».

Но германско-советские отношения были живы не единой экономикой и военным сотрудничеством, какими бы важными они ни были. Свое слово снова сказали наука и культура. Германские ученые, за исключением специально изучавших нашу страну, ехали в СССР не очень охотно, разве что в качестве почетных гостей или туристов — посмотреть на «великий эксперимент». Русские ученые отправлялись в Германию с куда большей готовностью, причем не только из соображений материального характера. Берлин продолжал оставаться для них «воротами в мир», где можно было покупать книги и приборы, докладывать и публиковать результаты своих работ, обмениваться информацией и общаться с коллегами. Ставшие популярными недели советской науки в Германии открывал сам нарком просвещения Анатолий Луначарский, один из наиболее образованных и «светских» большевиков. Его жена, актриса Наталья Розенель блистала в берлинских салонах совершенно «буржуазными» туалетами, выступая в качестве «человеческого лица» новой власти: пиар есть пиар.

Крупным международным событием стало 200-летие Академии наук в 1925 году, которому