Россия и Германия. Дух Рапалло, 1919–1932 - Василий Элинархович Молодяков

долгом остаться сторожем возле угрожаемых пожаром сокровищ русского духа, русской культуры. Эти люди считали необходимым, чтобы вблизи русских музеев, библиотек, лабораторий, театров остался кто-нибудь, кто бы прикрыл их своим телом в случае опасности, кто бы сохранил нам преемственность русской культурной работы, кто бы, несмотря ни на какие бури, тянул золотые нити русской мысли, русского чувства. И они остались, несмотря ни на что, и они работали среди голода, холода, принуждений, глумлений. Это та единственная часть русской интеллигенции, что не ошиблась, та, что пошла верной дорогой».

Веймарская Германия стала для красной России воротами в Европу, в том числе в области науки. В непростых условиях дорапалльского времени профессору или инженеру было несравненно легче получить въездную визу, чем комиссару. От него не шарахались — более того, он мог встретить друзей и коллег из прежней, довоенной жизни. Франция и Англия не принимали никого из русских, кроме антибольшевистски настроенных эмигрантов (впрочем, послевоенная Англия старалась вообще никого из России не принимать). Немцы встречали русских ученых и писателей с распростертыми объятиями, если те с места в карьер не начинали призывать к мировой революции.

Высланный из Советской России в конце сентября 1922 года мыслитель и публицист Николай Бердяев вспоминал, что настороженное отношение к нему русской эмиграции резко контрастировало с дружелюбным и сердечным приемом со стороны немецких коллег и официальных лиц. По достоинству оценив научный потенциал невольных изгнанников, германское правительство оказало им помощь в создании Русского научного института, деятельность которого была достаточно аполитичной. Лично Бердяеву помог выдающийся философ Герман Кейзерлинг, о котором он говорил с неизменной благодарностью: «Это один из самых блестяще одаренных людей Европы. Он отлично говорил по-русски, как и на многих языках. Меня всегда трогало отношение Кейзерлинга ко мне. Он помог напечатанию на немецком языке моей книги „Смысл истории“ и написал к ней предисловие. Он писал обо мне статьи, в которых очень высоко оценивал мою мысль. Такое сочувственное отношение Кейзерлинга ко мне иногда меня удивляло, потому что у нас, в сущности, очень разные миросозерцания». Настоящие ученые всегда стояли выше расхождений во мнениях и пристрастиях. Но кто из философов современной Европы может свободно говорить по-русски?..

Именно через налаживание научного сотрудничества начался путь на родину писателя и издателя Евгения Лундберга — нашего проводника по Германии первой половины 1920-х годов. Бывший эсер, он не был врагом советской власти и тем более русской революции, но не видел ее вблизи, проведя годы гражданской войны в скитаниях по украинским, белорусским и польским землям, переходившим из рук в руки то «держав», то местных режимов самой разной окраски. Оказавшись летом 1920 года в Берлине с украинским дипломатическим паспортом, Лундберг создал небольшое издательство «Скифы» с целью выпускать на русском и немецком языках произведения тех поэтов и писателей, которые, по его мнению, наиболее полно выразили дух русской революции, — Блока, Белого, Клюева, Есенина. Приехавший в германскую столицу представитель Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ) — в записках Лундеберга он, как и многие другие, назван лишь первой буквой фамилии «Ф.» — искал издательскую и полиграфическую базу для выпуска научных книг и учебников и для возможного перевода и издания немецкой научной, учебной и справочной литературы на русском языке.

«Скифы» фактически слились с Советской технической комиссией, созданной по решению ВСНХ, однозначно показав, на чьей они стороне. Совместная работа началась с книги Э. Шульца «Болезни электрических машин» и трехтомного технического справочника Хютте (тираж 20 000 экземпляров), известного в те годы всему миру. «Сильная армия и книги, готовность учиться и точно измеренная емкость рынков, независимый тон в международных отношениях — все это настраивало немцев оптимистически. Жив русский медведь — жива Германия», — записывал Лундберг, отрываясь от корректур и переговоров с переводчиками и печатниками.

Немцы охотно, хотя и не без законной гордости, делились с русскими секретами своего мастерства. Вот один колоритный эпизод из тех же записок:

«Историк живописи профессор Мейер-Грефе водит нас по огромной типографии. Тонкие воспроизведения картин европейских и японских художников, упорный отбор оттисков, оттенок к оттенку, при строгой производственной экономии немцев — расточительность и по отношению к рабочему времени, и к материалам, когда речь зайдет о мастерстве. Религия в Германии сословна, право сословно. Надсословно — по старой, въевшейся в мозг и в кость традиции — одно мастерство. Мастера не тронет с места хозяин и по расчету, и по обычному праву. Я с тоскою вспоминаю Россию, с ее непризнанными спившимися мастерами, с хозяйскими капризами, с пренебрежением к человеку. Внимательно слушает Мейер-Грефе литографа. Литограф тянет ученого за рукав к станку — показать уголок оттиска, где зеленый и голубой дали дымом уплывающие оттенки. Все отошло в эту минуту вдаль — и голод, и поражения, и чинопочитание. Это — не ремесло, не служба, не проданный труд. Это — дело». Вечно актуальное наблюдение…

Справедливости ради добавлю то, о чем Лундберг в тот момент не знал и не мог знать: в те же самые годы и в нашей стране выпускались не менее изысканные и изящные книги, причем как всемогущим Государственным издательством, так и небольшими фирмами вроде «Аквилона», на технической базе лучших типографий Петрограда и Москвы. Попадая в Германию, эти издания вызывали изумление искушенных знатоков книги и убеждали остальных, что Россия-то, оказывается, не совсем потонула во мгле.

Одним из первых Советскую техническую комиссию публично приветствовал Альберт Эйнштейн. «От наших товарищей, — заявил он, — я узнал, что русские товарищи даже при настоящих условиях заняты усиленной научной работой. Я вполне убежден, что пойти навстречу русским коллегам — приятный и святой долг всех ученых, поставленных в более благоприятные условия, и что последними будет сделано все, что в их силах, чтобы восстановить международную связь. Приветствую сердечно русских товарищей и обещаю сделать все от меня зависящее для налаживания и сохранения связи между здешними и русскими работниками науки».

Альберт Эйнштейн. 1921

Административное, если так можно выразиться, влияние Эйнштейна в германской науке в ту пору было невелико, но его известность уже приобрела всеевропейский масштаб. Большевикам он особо не сочувствовал, но исходил из того, что наука — это братство, что она выше государственных, идеологических и партийных границ. Поэтому его голос был особенно важен.

Заботясь о своем международном престиже, советское руководство ставило условием торгово-экономического и научно-технического сотрудничества официальное дипломатическое признание СССР. Исключения были: например, правительство США до прихода к власти в начале 1933 года президента Франклина Рузвельта категорически отказывалось признавать «безбожную власть большевиков», в то время