Россия и Германия. Дух Рапалло, 1919–1932 - Василий Элинархович Молодяков

Еще 10 лет спустя фельдмаршал Вернер фон Бломберг, давно находившийся не у дел, вспоминал свою поездку пятнадцатилетней давности: «На меня Россия произвела очень серьезное впечатление. Я сказал себе, что мы должны либо стать ей другом, поскольку у нас общие интересы в укреплении позиций против западного мира, или же нам нужно планомерно готовить борьбу против наших восточных соседей, которая должна будет вестись при благоприятных обстоятельствах, то есть с собранной в кулак силой». Как известно, случилось второе, принеся обеим странам неисчислимые жертвы и страдания.

Глава шестая. ГЕРР ПРОФЕССОР И ТОВАРИЩ ИНЖЕНЕР

К началу ХХ века германская наука и система образования пользовались колоссальным уважением во всем мире, возможно, даже большим, чем сама Германская империя. Педантичный «герр профессор» мог восприниматься как комический персонаж, но никто не отрицал колоссального вклада немцев практически во все области человеческого знания. Первая мировая война и особенно поражение в ней тяжело сказались на международном престиже Германии, задев и науку, но не смогли ни поколебать ее мировой авторитет, ни разрушить ее потенциал. Ученые бедствовали, но продолжали работать. Полуголодные профессора учили вернувшихся с фронта полуголодных студентов — и те, и другие проявляли удвоенное рвение, понимая, что будущее страны зависит непосредственно от них.

Русская наука к началу ХХ века не пользовалась таким авторитетом, как германская, за которой стояли многовековые традиции и прекрасно отлаженная система исследовательской и преподавательской работы. Высокомерная Европа знала и признавала лишь немногих русских ученых, и то преимущественно тех, кто перебрался туда на постоянное жительство, вроде физиолога Ильи Мечникова, ставшего почетным доктором Кембриджского университета в 1891 году и лауреатом Нобелевской премии в 1908 году. Кстати, научная известность Мечникова началась с того, что в 18 лет он опубликовал одну из первых работ в Германии, а годом позже, в 1864 году, выступил с двумя докладами на общегерманском съезде биологов и врачей в Гессене, поразив коллег своим возрастом. Другой пример — историк средневековой Европы Павел Виноградов, деятельность которого протекала в основном в Англии, где он был возведен в рыцарское достоинство и стал именоваться «сэр Пол Виноградофф». Английский язык окончательно стал «латынью современной науки» только к середине ХХ века. Ранее эту роль играли немецкий и французский языки.

В тогдашней Европе русскую науку считали молодой, а русских ученых — учениками старательными и способными, но учениками. В самой России интеллигенция западнического толка, доминировавшая в общественной мысли, утверждала, что наша страна отстала от Европы во всех отношениях — в общественном строе, в политической жизни, в науке и культуре — и что копирование европейских образцов является единственным путем к успеху и процветанию. Позже, в сталинские времена, это привело к уродливому перекосу в виде «борьбы с низкопоклонством перед Западом». Известная книга «Рассказы о русском первенстве» утверждала, в том числе на основании фальсификаций, что все выдающиеся открытия на планете сделаны нашими соотечественниками и либо украдены у нас иностранцами, либо похоронены «проклятым царским режимом». В быту это выражалось иронической присказкой «Россия — родина слонов».

Русская наука не нуждалась в подобном искусственном возвеличивании, потому что сделанного ей на самом деле было достаточно для гордости. Однако в те времена любое научное открытие считалось состоявшимся, только если оно было опубликовано и признано в Европе, в профильных журналах или «ученых записках» на немецком или французском языках. До 1917 года выдающийся русский физиолог, будущий академик Иван Иванович Шмальгаузен не напечатал по-русски ни одной работы, кроме представленных к защите диссертаций, за что много позже был обвинен в пресловутом низкопоклонстве. Но именно такие ученые, как он, принесли русской науке мировое признание и славу.

Большевистская Россия искала признания в послевоенной Европе разными путями. Наиболее дальновидные деятели новой власти понимали, что одними «революционными войнами» должный авторитет не заработать, особенно если они заканчиваются неудачно, как польская кампания Красной армии в 1920 году. Россия, провозгласившая себя освобожденной, должна была показать, что не тонет во «мраке дикости», что это не «царство Антихриста», как утверждали эмигранты, а «долгие муки родов» (выражение Ленина), в которых появляется на свет не только новый строй, но и новая культура.

Все эти годы научная работа в России не прекращалась, несмотря на исключительную тяжесть положения. Зимой 1917/18 года Валерий Брюсов, еще находившийся в оппозиции к большевикам, писал в статье «Наше будущее»: «Уже Ломоносов два столетия назад показал, что русский научный гений способен прокладывать новые пути знанию. С тех пор мы давно перестали быть только учениками Европы. Во всех сферах знания русские ученые совершили свои завоевания. Но Европа запомнила лишь небольшое число имен. Ученым и философам будущей России предстоит с новой настойчивостью заявить права русской науки. Мы должны объяснить всему миру сделанное нами в этой области и подтвердить свои слова новыми работами. Если русская наука и русская мысль обратят на себя внимание всего человечества, разве это не будет лучшим доказательством, что мы, русские, — один из великих народов».

Вскоре большевики провозгласят, что «беспартийной науки не бывает», и сам Ленин утвердит смертный приговор талантливому молодому химику Владимиру Таганцеву (по одному делу с ним был расстрелян замечательный поэт Николай Гумилев) со словами: «Химия и контрреволюция не исключают друг друга». Но для первого выхода в Европу в качестве цивилизованной страны наука представлялась идеальным вариантом. Кроме того, к 1919–1920 годам немалая часть русских ученых если не перешла на сторону большевиков, то, по крайней мере, смирилась с их существованием и продолжала работать в новых условиях. А среди них было немало тех, кто действительно составлял гордость русской науки.

Не касаясь здесь исключительно важной проблемы «интеллигенция и революция», приведу лишь слова выдающегося физиолога и мыслителя Сергея Чахотина из его статьи, появившейся в 1921 году в знаменитом сборнике «Смена вех», который дал название «сменовеховству» — идеологии той части эмиграции, которая в итоге признала необходимость работать вместе с большевиками на благо России, в какие бы цвета ни был окрашен ее флаг:

«Кроме той части интеллигенции, которая оказалась не в силах оставаться в России и бежала в стан антибольшевистских сил, другой части, вынужденной против воли работать в неприемлемых для нее условиях, и третьей части — идейно примкнувшей к вождям революционного экстремизма, есть еще одна группа русской интеллигенции, не принявшая большевизм, но поборовшая себя и оставшаяся в России из особых жертвенных побуждений. Заслуга этой группы перед Россией и человечеством огромна. Эта группа, которая считала своим