Россия и Германия. Дух Рапалло, 1919–1932 - Василий Элинархович Молодяков

Главным препятствием на пути развития советско-германских торгово-экономических отношений и отчасти научно-технического сотрудничества стала острая нехватка твердой, т. е. обеспеченной золотом, валюты, от чего жестоко страдали обе стороны. Над Германией продолжал висеть дамоклов меч версальских репараций, которые надо было выплачивать золотом или валютой. Валюту приносила только внешняя торговля, но страны-победительницы и здесь, как могли, дискриминировали Германию. Советскому Союзу валюта нужна была и на индустриализацию, и на поддержку мировой революции. Для этого на экспорт шло все, что только можно, от зерна и леса до картин из Эрмитажа и библиотек из конфискованных имений эмигрировавшей аристократии. Сегодня, когда масштаб распродажи национальных сокровищ — проводившейся, разумеется, втайне — выяснился если не в полной мере, то достаточно, можно сделать печальный вывод, что эффект они дали незначительный, а престиж нашей страны в Европе подорвали основательно.

«Русские желали покупать, но не платить наличными, — суммировал ситуацию германский посол Дирксен, — и потому просили предоставить им долгосрочные кредиты. Немцы желали продавать, но вынуждены были настаивать на немедленной оплате, поскольку война и инфляция лишили их финансовой основы, необходимой для торговли в кредит. Кроме того, поскольку экономическое процветание Советского Союза никоим образом не было гарантировано, немецкие фирмы считали выдачу кредитов России слишком большим риском». Франция и Англия, продолжавшие требовать хотя бы частичной уплаты царских долгов, почти ничего не давали. Веривший в перспективы России, Дирксен убедил свое правительство рискнуть, гарантируя кредиты частных немецких банков, предоставленные СССР. С великим трудом дело сдвинулось с мертвой точки, хотя значительное число германских политиков и чиновников «было полно недоверия к Советскому Союзу вообще и к его экономической доброй воле в частности».

Герберт фон Дирксен

Ситуация изменилась с началом реализации в 1928 году первого пятилетнего плана, продемонстрировавшего как минимум серьезность намерений советского руководства. В нашу страну потянулись немецкие специалисты, обласканные властью и получавшие зарплату в твердой валюте.

«По крайней мере, пять тысяч из них, — вспоминал Дирксен, — были разбросаны по многочисленным промышленным предприятиям на всей огромной территории Советского Союза. Многие осели в Москве, работая в качестве экспертов в министерствах и плановых организациях, но большинство трудилось за Уралом, в бассейне Дона, на Кавказе и даже в более отдаленных областях. Среди них было немало высококвалифицированных специалистов, хотя большинство было просто обычными людьми, потерявшими работу в Германии вследствие усиливающейся экономической депрессии (начавшейся в 1929 году. — В. М.), и потому было радо найти работу в далекой России.

Наиболее талантливые из этих инженеров не были, конечно, уволены своими германскими работодателями, — пояснял посол. — Но в России им платили не в рублях, а в иностранной валюте. Инженеры высокого класса получали „капиталистические“ зарплаты от 60 до 80 тыс. золотых марок, в то время как средний инженер в Германии получал от 5 до 8 тыс. марок в год. Такой приток иностранной валюты был важным фактором для германской экономики, и он тем более приветствовался в Германии, что эти люди не только не были безработными во время депрессии, но и имели возможность приобретать ценный опыт работы за рубежом».

Прервем цитату. Помимо опыта, немецкие инженеры действительно вывозили домой значительную часть своих «капиталистических» зарплат, но многое тратили и в СССР. В условиях постоянного дефицита товаров в нашей стране была создана специальная система магазинов «торгсин», что означало «торговля с иностранцами». Там можно было приобрести самые дефицитные товары высокого качества, включая импортные, — только за валюту, но по ценам ниже европейских. Простым советским гражданам валюты иметь не полагалось: они должны были представить «оправдательные документы» на право владения ею. В противном случае валюта конфисковывалась «компетентными органами» — когда в обмен на рубли, но чаще всего просто так. Торгсин и «незаконные операции с валютой» — именно тогда появилось бранное слово «валютчик», т. е. человек, спекулирующий иностранной валютой, — стали излюбленной темой сатириков 1920–30-х годов: вспомним хотя бы сцену «Сдавайте валюту!» в романе Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита» (глава «Сон Никанора Ивановича»). Для иностранных специалистов торгсин, равно как и многочисленные комиссионные магазины, где «бывшие» продавали «остатки былой роскоши», был немаловажной приманкой и привилегией.

«Даже если первый пятилетний план, — писал Дирксен, хорошо разбиравшийся в экономических вопросах и трезво оценивавший потенциал нашей страны, — был для Германии не более чем преходящей возможностью наладить торговлю с Советским Союзом, за нее все равно следовало ухватиться. Игра стоила свеч, поскольку открывала новый рынок для германского экспорта, пусть даже всего на несколько лет, и давала шанс продажи товаров на сотни или тысячи миллионов марок в момент острого кризиса мировой экономики.

Я как немец, — добавлял он, — очень гордился качеством германских товаров и высокой квалификацией рабочих и потому был уверен, что Германия с ее изобретательностью и техническим мастерством всегда будет далеко впереди русских, которым так или иначе придется прибегать к нашей помощи, если они собираются достичь вершин в технической сфере и эффективности производства. У меня не было сомнений в том, что Советы захотят приобрести самое новейшее оборудование, поскольку мне была знакома эта черта русских и особенно советских русских — они всегда стараются заполучить самые современные технические разработки, даже если эти разработки не подходят к их сравнительно отсталой экономической системе». Трезвый реалист Дирксен оказался прав и здесь: история советской экономики и хозяйства показывает, как много было упущено из-за элементарного головотяпства. Но это, конечно, не отменяет достигнутого.

К концу 1920-х годов Германия уверенно лидировала на русском рынке как в области торговли и промышленности, так и в сфере науки и техники. Определенную конкуренцию ей могли составить только Соединенные Штаты, но развитие отношений с ними ограничивали, во-первых, политическое непризнание Вашингтоном советского режима, а во-вторых, нежелание американцев продавать оборудование в кредит или в рассрочку — вдруг большевики не заплатят. По свидетельствам Дирксена и Хильгера, которые вели основные переговоры по экономическим и техническим вопросам, Германия не стремилась стать монополистом на огромном советском рынке, понимая, что это ей не под силу. Тем не менее у нее «был определенный приоритет как благодаря дружественным политическим отношениям, которые установились между двумя странами, так и благодаря тому, что Германия сама была высокоиндустриальной страной с первоклассными техническими и промышленными мозгами, но не имела в своем распоряжении военной или политической мощи, что в какой-то момент могло стать опасным».

С началом мирового экономического кризиса 1929 года, который напрямую не затронул нашу страну, выключенную из мировой капиталистической системы, у германских банкиров тоже пропала