Измена. Невеста на месяц - Ольга Вейс

что он — часть моего света, часть этого острова. Мы стоим, глядя друг на друга, и я знаю, что это не конец, а пауза. Та самая искорка снова растет, он целует меня нежно в щёку и говорит "Прощай, королева Бали, не забывай меня!"

Он салютует, как в ту ночь, и уходит, а я смотрю ему вслед, пока он не растворяется в толпе.

Я иду к гейту, и аэропорт теперь кажется не таким дурацким. Я смеюсь над женщиной, которая пытается засунуть пять сумок в ручную кладь, и над объявлениями, которые звучат, как будто диктор выпил литр кофе. Бали за стеклом — зелёный, сияющий, мой. Я прощаюсь с ним, с его волнами, его болью, его звёздами. Михаил, его ложь, его тени — они не летят со мной. Лена, Алекс, я сама — мы летим.

Посадка начинается, и я иду к самолёту, сжимая рюкзак. Стюардесса улыбается, как будто знает, что я оставляю за спиной. Я сажусь у окна, глядя на взлётную полосу, и тереблю браслет. "Я готова начать заново," — думаю я, и это правда. Самолёт взлетает, и Бали становится точкой, но я не грущу. Я лечу домой, к себе, к новой Анне.

Круговорот мыслей

Самолёт гудит, как уставший зверь, унося меня от Бали к Москве, и я сижу у окна, глядя на облака, которые клубятся, подсвеченные угасающим солнцем. Вчера я оставила остров, который разломал меня и собрал заново: Алекс, его браслет, его "пиши мне" в аэропорту, его улыбка, от которой сердце до сих пор делает лишний скачок. Я пообещала писать, и, теребя браслет, чувствую его тепло, как эхо Бали. Москва — не просто пункт назначения, а новый холст, и я, чёрт возьми, готова рисовать. Полёт — это пауза, где мысли лезут, как непрошеные гости, и я не гоню их.

Я откидываюсь на кресло, и, конечно, он всплывает — Михаил. Его глаза, когда я выложила всё про Веронику, его жалкое "мне жаль", его попытки на пляже вернуть меня, как будто я запасной вариант. Я думала, что отпустила его, что его ложь осталась там, где пальмы качаются, но, чёрт, он как призрак, который цепляется за края сознания. Не потому, что я хочу его назад — эта дверь захлопнулась с треском, когда я узнала, как он манипулировал нами обеими. Но потому, что его предательство заставило меня копаться в себе, искать трещины, которые я не замечала. Как я могла быть такой слепой? Как позволила ему убедить меня, что я — проблема, что я "слишком"? Гнев кипит, но не на него, а на себя — за то, что дала ему власть. Я беру бутылку воды, отпиваю, и сосед, парень с наушниками, косится, как будто я нарушила его личный концерт. "Чилл, рок-звезда," — хмыкаю я, но он уже уткнулся в телефон. Мне нужен психолог, серьёзно. В Москве найду кого-то, кто поможет разобрать этот хаос в моей голове. Михаил — не первый, кто меня подвёл, и я устала повторять сценарий, где я бегу за теми, кто не бежит ко мне. Помню, как в универе я влюбилась в парня, который обещал звёзды, а потом исчез, оставив меня с чувством, что я недостаточно хороша. Тогда я просто напилась с Леной и забыла, но сейчас я хочу понять, почему я выбираю таких. Это не нытьё — это, чёрт возьми, шаг вперёд, признать, что мне нужна помощь, чтобы не тащить старые раны в новую жизнь. Мысли текут, как облака за окном, и я копаюсь глубже. Что я делаю не так? Я любила Михаила без оглядки, строила замки из его слов, не проверяя, из песка они или из камня. Я игнорировала знаки — его поздние звонки, его "я занят", его холод, когда я хотела близости. Я придумывала оправдания, потому что боялась правды: он не тот, за кого я его принимала. Но это не только он. Я вспоминаю другого парня, ещё до Михаила, который был весь такой "душа компании", а потом оказался мастером газлайтинга, убеждая меня, что я слишком чувствительная. Я проглотила это, потому что хотела быть "лёгкой", "удобной". Чёрт, Анна, ты же не коврик. Почему я так боялась одиночества, что цеплялась за тех, кто меня тушил? Я хочу научиться видеть себя без их зеркал, и психолог, надеюсь, поможет мне в этом. Я хихикаю, представляя, как Лена орёт: "Ты звезда, брось это самокопание!" Лена — мой маяк, моя крепость. Я думаю о ней, и сердце теплеет, как от солнца Бали. Она была со мной, когда я рыдала из-за Михаила, когда орала на него, когда танцевала с Алексом. Её "ты офигенная" — как заклинание, которое вытягивает меня из тьмы. Я вспоминаю, как мы познакомились в универе: я пролила кофе на её тетрадь, а она вместо ругани предложила пойти за пиццей. С тех пор мы — как сёстры. Помню, как она тащила меня на каток, хотя я падала каждые пять секунд, или как мы пели "Bohemian Rhapsody" в караоке, пока не охрипли. В Бали она звонила, орала про йогу, подбадривала, когда я рассказала про поцелуй с Алексом. Лена — это смех, вино, ночи, когда мы планировали захватить мир. В Москве она встретит меня с объятиями и, клянусь, с каким-нибудь дурацким планом, вроде "давай откроем бар". "Слон твой ждёт, генерал," — шепчу я, представляя, как она поставит мой сувенир рядом со своими кактусами. А вот мама… Я вздыхаю, глядя на облака, которые теперь пурпурные, как синяк. Её "брак — это святое" — как гвоздь в голове. Она звонила, умоляла "поговорить с Мишей", и я до сих пор злюсь, но понимаю, что она из другого мира. Её жизнь — это папа, дом, борщ по воскресеньям. Она пережила с отцом кризисы, но осталась, потому что "семья превыше всего". Она боится, что я останусь одна, что моя "импульсивность" разрушит моё будущее. "Мам, я не ты," — бормочу я, и это не осуждение, а правда. Я не хочу терпеть ложь ради стабильности. Но я вижу её любовь — в её вздохах, в её "Анечка, подумай". Я позвоню ей в Москве, обниму, скажу, что справлюсь. Она не поймёт, но будет рядом, и этого хватит. Самолёт трясёт, и я цепляюсь за подлокотник, хихикая: "Эй, птичка, не шути так." Стюардесса проходит с тележкой, предлагая чай, но я машу рукой —