Измена. Невеста на месяц - Ольга Вейс

мне и так жарко от мыслей. Я думаю о Москве, о том, что ждёт меня там. Моя работа графическим дизайнером — моя страсть, мой воздух. Я обожаю создавать: логотипы, которые цепляют взгляд, постеры, которые рассказывают истории, интерфейсы, которые оживают под пальцами. В Бали я почти забросила это, утопая в драме с Михаилом, но теперь я хочу вернуться к себе. Последние два года я была на фрилансе, брала заказы на упаковку, брендинг, сайты. Некоторые клиенты были кошмаром — один тип требовал "похожий на Apple, но дешёвый" логотип, — но каждый проект учил меня чему-то. Я вспоминаю, как создала постер для местной кофейни, и хозяин сказал, что продажи выросли. Это было моё "я могу". В Москве я хочу большего. Может, вернусь в студию, где кипит жизнь, где коллеги спорят о шрифтах и пьют кофе литрами. А может, рискну и начну своё — маленькое агентство, где я буду боссом. Я хихикаю, представляя, как Лена говорит: "Назови его 'Королева дизайна'!" Работа — это не просто деньги, это я. Михаил пытался приглушить мой голос, но я возвращаюсь, чтобы петь — ярко, громко, по-своему. Я хочу проекты, которые волнуют, клиентов, которые вдохновляют, и, может, даже курсы, чтобы учиться новому. Я дизайнер, и это моё оружие. Полёт тянется, и я чувствую, как веки тяжелеют. Я смотрю на браслет, и Алекс всплывает в памяти — его смех, его "ты светишь", его объятия в аэропорту. Я напишу ему, потому что он — часть моего света, часть Бали, которую я храню. Но сейчас я одна, и это не пугает. Я сильнее, чем была, мудрее, чем думала, и, чёрт возьми, я жива. Самолёт начинает снижаться, и огни Москвы вспыхивают внизу, как рассыпанные бриллианты. Аэропорт Домодедово встречает холодом, гулом и толпами, которые носятся, как будто участвуют в забеге. Я тяну чемодан, пробираясь через очередь на паспортный контроль, где тётка в форме смотрит на меня, как на подозреваемую. "Добро пожаловать," — бурчит она, и я хихикаю: "Спасибо, родина." Такси ждёт, но я еле стою на ногах. Москва — серая, шумная, моя. Я думаю о своей квартире, о кофе, который сварю утром, о Лене, которая, наверное, уже пишет: "Где ты, звезда?" Работа, планы, жизнь — всё ждёт, и я хочу этого. Я сажусь в такси, но глаза слипаются, и я возвращаюсь в самолёт в своей голове, к окну, к браслету. Усталость побеждает, и я засыпаю, чувствуя, как Москва обнимает меня, а мысль "Я готова начать заново" уносит в сон.

Дом, милый дом

Таксист трогает меня за плечо, и я вздрагиваю, выныривая из сна, где всё ещё сижу в самолёте, теребя браслет от Алекса. "Приехали, девушка," — бурчит он, и его голос, хриплый, как старый магнитофон, возвращает меня в реальность. Я моргаю, глядя на тёмные улицы Москвы за окном. Огни фонарей мигают, как уставшие звёзды, и мой дом — серый, девятиэтажный, знакомый до каждой трещины — стоит передо мной, как старый друг. "Спасибо," — бормочу я, вылезая из машины, и тяну чемодан, который кажется тяжелее, чем в Бали. Усталость наваливается, как мокрое одеяло, но я хмыкаю: "Анна, ты офигенная. Шевелись."

Подъезд пахнет сыростью и чьим-то куриным супом, и лифт, как всегда, скрипит, как будто жалуется на жизнь. Я втаскиваю чемодан, прислоняюсь к стенке и думаю о Бали — о его жаре, его волнах, его Алексе, который провожал меня с улыбкой, от которой до сих пор тепло. В самолёте я копалась в себе, решила найти психолога, вспоминала Лену, её "ты звезда", и мамины "брак — это святое". Москва встретила меня холодом и гулом, и теперь я здесь, в шаге от своей квартиры, где всё начнётся заново. "Готова, королева?" — шепчу я, и браслет звенит, как будто соглашается. Я открываю дверь, и квартира встречает меня тишиной, которая гудит, как пустой зал. Свет включается с лёгким щелчком, и я вижу свою старую жизнь: диван, на котором мы с Леной пили вино, стол, где я рисовала эскизы, окно, за которым Москва шумит, не спрашивая разрешения. Пустота давит, но не пугает — она как чистый лист, на котором я могу нарисовать что угодно. Я затаскиваю чемодан, скидываю кроссовки и падаю на диван, вдыхая запах дома — кофе, пыль, что-то неуловимо моё. "Привет, старушка," — хихикаю я, глядя на потолок. Усталость тянет веки, но я не хочу спать. Ещё нет. Мне нужно разобрать вещи, вернуть себя в эту жизнь. Я встаю, открываю чемодан, и вещи вываливаются, как воспоминания. Платье цвета заката, в котором я танцевала с Алексом, пахнет морем и мохито. Я вешаю его в шкаф, улыбаясь, вспоминая его "ты светишь" и тот поцелуй — нежный, как касание волны. Браслет на запястье звенит, и я думаю о нём, о его смехе, о его обещании писать. "Я напишу, спасатель," — шепчу я, но мысли уводят дальше, к Михаилу. Его лицо, его ложь, — они всё ещё где-то в уголках сознания, как старые письма, которые я не сожгла. Я злюсь, но не так, как раньше. Он не стоит моего гнева. Я беру футболку, складываю её и думаю о психологе. Мне нужно разобраться, почему я позволила ему затмить меня, почему я верила в его "люблю", когда его поступки кричали обратное. Это не про него, а про меня — про то, как я хочу видеть себя. Я достаю сувениры: слон для Лены, который, клянусь, смотрит на меня с укором, как будто говорит "доставь меня уже". Браслеты с ракушками для коллег, черепаха-талисман для меня — я ставлю её на полку, рядом с фотографией, где мы с Леной ржём на пикнике. Лена — мой маяк, мой генерал. Я вспоминаю, как она тащила меня на йогу, когда я была комком слёз, как орала "ты звезда" по телефону, когда я рассказала про поцелуй с Алексом. Она всегда была рядом — в универе, когда я провалила экзамен и рыдала, что я никто, в офисе, когда я получила первый крупный заказ, в Бали, когда я разваливалась. Я достаю телефон, хочу написать ей, но вижу время — полночь. "Спи, генерал," — хихикаю я, представляя, как она завтра ворвётся с кофе и планами захватить Москву. Мамины слова всплывают, как пузыри в газировке. "Анечка, брак — это работа," — говорила она, и я морщусь, раскладывая джинсы. Её мир —