Император Пограничья 22 - Евгений И. Астахов

чего не мог принять. Они видели командира, который отказывается признать очевидное. Который требует от медицины и магии того, чего они дать не способны. Который стоит над мёртвым другом и приказывает ему жить.

Дитрих опустился на колени. Камни впились в коленные чашечки сквозь поножи, но он этого не заметил. Руки сами легли на плечи Зиглера, сжали мятый металл наплечников, и маршал наклонился к лицу комтура так близко, что чувствовал запах крови, железа и увидел снежинки на чужой коже, оставшиеся от криомантии.

Лицо погибшего было спокойным, расслабленным, с полуоткрытыми глазами, в которых застыло то самое выражение упрямства, с которым он формировал ледяной диск сломанной рукой за минуту до смерти. Зиглер выглядел так, словно просто устал и прилёг отдохнуть на каменные обломки. Словно сейчас моргнёт, поморщится от боли в сломанном предплечье и спросит: «Долго я провалялся?»

Кровь натекла под тело и пропитала каменные обломки, тёмная и густая.

Не моргнёт. Не спросит.

Зиглер был из тех, кого Орден обтёсывал, но не смог переварить, и при этом человеком, начисто лишённым честолюбия, которое двигало Дитрихом. На два года младше его, коренастый молчаливый парень из-под Риги, которого отец сдал в Орден за долги. В отличие от фон Ланцберга, попавшего сюда по идейным убеждениям папаши-барона, Хенрик оказался в казарме Бастиона потому, что его продажа покрывала отцовский долг ростовщику. Он никогда об этом не говорил, и маршал узнал подробности только через десять лет, случайно, из канцелярского реестра, куда заглянул по другому поводу.

Его товарищ никогда не рассказывал о семье, не писал домой и не получал писем. Единственная личная вещь, которую маршал видел в его келье за все эти годы, была деревянная фигурка лошади, вырезанная грубым ножом, с отломанной передней ногой. Детская игрушка, привезённая из дома, который перестал существовать в тот день, когда мальчика отдали в Орден.

Из него вышел бы отличный учёный или ремесленник, попади он в другое место, но здесь он стал боевым магом, потому что выбора не предложили, и комтуром, потому что Дитрих попросил. Зиглер согласился без восторга, приняв должность как очередную обязанность, и нёс её так же, как нёс всё остальное: добросовестно, тяжело и без жалоб.

Хенрик Зиглер, комтур четвёртого капитула. Единомышленник, который разделял взгляды Дитриха, ещё до того, как маршал впервые решился открыть свой рот. Среди модернистов, тех, кого называли так за глаза и шёпотом, Зиглер смотрел на Дитриха не как на заговорщика, а как на голос разума. Четыре года назад, в Минском Бастионе, когда маршал впервые произнёс вслух то, что они оба давно понимали, Хенрик сидел напротив, слушал молча и не перебивал. Когда Дитрих закончил, комтур помолчал, потёр подбородок и сказал: «Я ждал, что кто-нибудь это скажет. Рад, что это ты». С того дня Зиглер стал его человеком. Суды по «скверне» перешли к четвёртому капитулу, и комтур вёл фиктивные процессы над инженерами, приговаривая к смерти людей, которых потом тайно переправляли в подвалы Бастиона, где те продолжали работать на будущее, которое ортодоксы считали ересью. Шестьдесят восемь «казнённых» специалистов прошли через его руки, будучи обязаны ему своим спасением в той же мере, что и самому маршалу.

Каждый приговор был спектаклем, разыгранным перед ортодоксами, и каждый спектакль стоил Зиглеру части души. Маршал порой ловил себя на мысли, что Хенрик платит за общее дело больше него, что комтур несёт на себе ту тяжесть, которую Дитрих то ли научился не замечать, то ли задвинул так далеко, что перестал отличать онемение от равнодушия. Хенрик делал то, что считал правильным, и платил за это ночами без сна. Фон Ланцберг знал об этом, потому что однажды зашёл в келью соратника в три часа ночи и застал его сидящим в темноте с открытыми глазами и руками, сцепленными до белизны в костяшках. Комтур не объяснял, маршал не спрашивал. Он сел рядом и просидел до утра. Единственный раз, когда маршал Ордена Чистого Пламени позволил себе быть не командиром, а другом.

Дитрих медленно встал и обнаружил, что руки дрожат. Он сжал их в кулаки, подождал три удара сердца и разжал. Дрожь осталась. Маршал сжал снова, сильнее, вдавливая ногти в латные перчатки до боли, и держал, пока боль не заглушила всё остальное. Руки его покрывала замёрзшая кровь.

Фон Ланцберг посмотрел на фельдшера и целителя, которые ждали рядом.

— Накройте его, — произнёс маршал. Голос снова был ровным. Дамба, выстроенная за полминуты внутри его головы, уже держала поток захлёстывающих эмоций. — И вернитесь на свои позиции.

Оба молча кивнули. Целитель снял с себя орденский плащ и расправил его над телом Зиглера, закрывая лицо и раны. Белая ткань с серебряным крестом легла на каменные обломки и сразу потемнела, впитывая кровь.

Маршал развернулся и пошёл к пролому, который геоманты уже закрыли наполовину. Гольшанский координировал работу, расставляя рыцарей вдоль импровизированной баррикады. Стрельцы перетаскивали ящики с патронами, занимая новые позиции. Бой продолжался, стены дрожали от ударов, Трухляки лезли со всех сторон, и некому было остановиться, чтобы оплакать мёртвого комтура, чьё тело лежало у стен монастыря за тысячи километров от его родного дома.

Дитрих загнал горе внутрь, так глубоко, как мог. Профессионально и безжалостно, как загоняют зверя в клетку. Горе будет потом. Если это «потом» вообще будет.

А сейчас семьсот человек ждали его приказов.

Глава 9

Суздаль появился на горизонте к четырём часам дня.

Колонна шла хорошо. Двенадцать грузовиков с пехотой, три с боеприпасами, два с артиллерией, конная гвардия Федота на флангах. Я ехал в головной машине, прижав магофон к уху и слушая доклады Коршунова, оставшегося в Угрюме координировать тыл. Воинская связь работала ровно: монастырь Ордена пока держался. Последнее сообщение маршала, пришедшее полчаса назад, было коротким и деловым: «Обороняемся. Стена пробита, заделали. Потери умеренные. Жду». Фон Ланцберг не просил о помощи повторно. Значит, справлялся.

Единственная дорога к Посаду шла через Суздаль. Обойти город было невозможно, да и незачем: крюк по просёлкам через раскисшие поля стоил бы лишних часов. Скальд увидел Суздаль раньше меня. Через связь с птицей я получил картинку целиком, сверху, и она мне не понравилась.

Поля вокруг города кишели Трухляками. Сотни бурых фигур бродили между раскисшими заснеженными пашнями, неторопливо и бесцельно, как скот на выпасе. Стриги кружили у стен, примериваясь к каменной кладке, и время от времени одна из них разгонялась и прыгала, пытаясь зацепиться когтями за верхнюю кромку. Над всем этим, в сером