Император Пограничья 22 - Евгений И. Астахов

усеянное следами могущественного заклинания и мёртвыми телами. Один из стражников, молодой парень в кожаном нагруднике и шлеме, сидевшем криво, медленно опустил винтовку, привалился к зубцу стены и сел на камень. Ноги, видимо, не держали.

Я приказал водителю двигаться к южным воротам.

У створок всё ещё стояли беженцы. Десяток Трухляков, окружавших их минуту назад, лежал вповалку, утыканный обсидиановыми иглами, как и всё на этом поле. Крестьяне были целы: я формировал заклинание с учётом расстояния от людей, оставив вокруг ворот мёртвую зону, куда иглы не доставали. Женщина с грудным ребёнком на руках сидела прямо на мёрзлой земле, прижимая младенца к груди, и раскачивалась вперёд-назад, не издавая ни звука. Старик рядом с ней стоял на коленях, уткнувшись лицом в ладони.

Ворота наконец открылись. Створки разошлись со скрипом, и из-за них выглянули стражники с ошалевшими лицами. Беженцы начали подниматься и тянуться внутрь, придерживая узлы и ведя за руки детей. Стражники помогали, торопили, оглядываясь на чёрное поле за их спинами.

Я спрыгнул с грузовика и подозвал к себе младшего лейтенанта Семёнова, командира третьей роты Стрельцов.

— Игорь, отделяешь сотню и остаёшься в Суздале, — распорядился я, когда офицер подбежал. — Берёшь оборону города под контроль. Прочёсываешь окрестности, добиваешь одиночных тварей. Местных горе-стражников не обижай, они и без того напуганы. После ждёшь дальнейших распоряжений.

— Так точно, Ваша Светлость, — козырнул лейтенант и побежал отдавать команды своим людям.

Я не стал заходить в город, как не стал и встречаться с Тюфякиным. У Суздальского князя будет время поблагодарить потом, если доживёт, а у нас этого времени не было. Меня ждали мои люди.

— Колонна, вперёд! — приказал я, забираясь обратно в кузов.

Грузовики взревели моторами и тронулись, огибая поле, утыканное чёрными иглами. В зеркале заднего вида я видел, как Семёнов заводит в город свою сотню, а стражники на стенах провожают колонну ошалевшими взглядами, всё ещё не понимая, что только что произошло.

* * *

Тюфякин стоял на надвратной башне и смотрел, как колонна уходит по дороге на север.

Грузовики тянулись один за другим, покачиваясь на ухабах, и конные гвардейцы двигались по обочинам ровным строем, не сбиваясь и не отставая. Ветер дул с поля, и князь Суздальский прижал ко рту рукав бобрового воротника, пытаясь заглушить смрад мёртвых тварей, уже начинавших разлагаться, несмотря на мороз. Тяжёлый, сладковатый запах гниющего мяса, перемешанный с чем-то химически-едким, вползал в ноздри, оседал на языке и отказывался уходить.

Яков Никонорович опустил руку и снова посмотрел на дорогу. Последний грузовик уже огибал поворот, а конные замыкающие подтягивались к нему, поднимая копытами снежную пыль. Через минуту хвост колонны скроется за перелеском, и Платонов уедет, не оглянувшись. Он даже не зашёл в город, не потребовал встречи с хозяином, не прислал посыльного с запиской. Подъехал, оставил сотню Стрельцов, убедился, что беженцы у ворот целы, и двинулся дальше.

Князь повернулся и облокотился на каменный парапет, потёртый тысячами локтей за десять столетий. Внизу, во дворе у южных ворот, сотня платоновских бойцов уже строилась, и молодой офицер, оставленный старшим, негромко отдавал распоряжения. Суздальские стражники стояли поодаль и наблюдали. Тюфякин видел их лица: растерянные, виноватые, с выражением людей, которые вдруг осознали, что их ремесло состоит из притворства, и что настоящие солдаты выглядят иначе.

Полчаса назад, до появления колонны, всё было просто. Страшно, безнадёжно, гибельно, но понятно. Твари лезли к стенам, стража отстреливалась, беженцы погибали у ворот, и Яков Никонорович сидел в кабинете, сжимая кулаки и пытаясь не думать о том, что стены не продержатся до ночи. Потом земля вздрогнула, небо почернело от обсидиановой крошки, и полторы тысячи тварей, с которыми его гарнизон не мог справиться полсуток, превратились в трупы за минуту. Один человек сделал это, стоя в кузове грузовика, прямо на ходу и толком не замедлив колонну. А потом его гвардейцы высыпали из машин и за двадцать минут добили то, что уцелело, двигаясь с нечеловеческой скоростью и точностью, от которой Тюфякину стало дурно. Его гарнизон за целый день убил, может быть, полсотни тварей, теряя людей и патроны на каждую.

Яков Никонорович отвернулся от поля и уставился на собственные руки, лежавшие на парапете. Пухлые пальцы с ухоженными ногтями мелко подрагивали, и князь убрал их с камня, спрятав за спиной.

Год назад, на свадьбе Платонова, Тюфякин выслушал своеобразное предложение. Мягкое, без нажима, обёрнутое в обещания сохранить положение, комфорт и титул. Яков тогда не отказал, но и не согласился. Приехал домой, рассказал жене, и они полгода обсуждали, спорили, считали. Экономика Суздаля уже на шесть десятых завязана на торговые маршруты Платонова: зерно шло через его территорию, ремесленные товары покупались у его купцов, дорогие до самой границы патрулировались его Стрельцами, даже холодное оружие для стражи закупались во Владимире. С другой стороны, шестнадцать поколений Тюфякиных правили Суздалем самостоятельно. Древний род, чьи портреты висели в парадной галерее дворца, от основателя Никиты Тюфякина, получившего грамоту на княжение от самого потомка Рюрика, до самого Якова, чей портрет дописали только в прошлом году. Князь, подписавший капитуляцию без войны, останется в семейной летописи последним, и внуки будут плевать на его могилу.

Тюфякин искал альтернативу. Писал Голицыну в Москву, прося гарантий защиты от амбиций Платонова. Московский князь ответил вежливо и обтекаемо, что в переводе с дипломатического означало: разбирайся сам. Яков Никонорович зондировал Потёмкина на предмет покровительства. Смоленский князь заинтересовался, назначил встречу, отменил, назначил снова и по итогу прислал советника, который три часа расспрашивал о маршрутах, складах и гарнизоне Суздаля и не пообещал ничего конкретного. Тюфякин даже отправлял своего человека к Михаилу Посаднику в Новгород. Тот вернулся с подарочным набором новгородских сладостей и рекомендацией «решать вопросы с ближайшим сильным соседом самостоятельно». Альтернатива не нашлась, но и решение принимать не пришлось. Пока можно было тянуть, Тюфякин тянул изо всех сил.

Яков Никонорович думал о деревнях, которых больше не существовало. Десятки семей, которые платили ему подати, сеяли хлеб на его земле и считали его своим государем, сгинули за одну ночь, а он, их государь, не смог выслать к ним даже конный разъезд. Потому что даже дозорные, высланные утром, вернулись изрядно поредевшие.

Помимо стыда и ощущения собственной ничтожности, в голове Якова зрела мысль куда более тревожная. Его подданные видели всё то же, что и он. Видели, как их сюзерен не смог защитить ни деревни, ни город, ни людей у собственных ворот. И видели, как чужой князь, проезжая мимо,