Император Пограничья 22 - Евгений И. Астахов

сделал за минуту то, на что Суздаль оказался неспособен. К вечеру весь город будет обсуждать это, а к завтрашнему утру даже последний торговец на базаре будет знать, что князь Тюфякин не стоит собственного титула. Когда подданные перестают уважать государя, обязательно находится боярин с длинным языком и коротким терпением, который собирает единомышленников. Суздаль слишком мал для заговора, но достаточно велик для смуты. Тюфякин знал своих бояр: трое из дюжины членов городского совета тихо его презирали и не скрывали этого даже на заседаниях. Платонов между тем обещал Якову безопасность и сохранение достатка при условии передачи управления. Год назад это звучало как потеря всего. Сейчас это звучало как спасение от собственных вассалов.

Яков Никонорович вообще не должен был править. Трон достался ему случайно, после гибели старшего брата Андрея на охоте. Кабан распорол Андрею бедро клыком, и тот истёк кровью быстрее, чем егеря довезли его до лекаря. Якову тогда было двадцать три, он интересовался коллекционированием монет, акварельной живописью и хорошей кухней. Управлять городом и княжеством никто его не учил, потому что никто не предполагал, что это понадобится. Андрей был здоров, крепок и молод. Андрей должен был править пятьдесят лет, завести наследников и передать им трон. Вместо этого Андрей лежал в фамильном склепе, а Яков сидел на троне и двадцать семь лет притворялся, что знает, что делает.

Княгиня появилась на лестнице башни. Тюфякин услышал её шаги, сухие и ритмичные, прежде чем увидел. Супруга поднялась на площадку, окинула взглядом чёрное поле за стенами и встала рядом с мужем, скрестив руки на груди. От неё пахло дымом, потом и какой-то щёлочью. Она провела последние часы в торговых рядах, размещая беженцев и организуя раздачу еды, и выглядела так, словно не спала двое суток.

— Платонов уехал, — зачем-то сообщил очевидную информацию Тюфякин. Собственный голос показался ему тусклым и ненужным.

— Знаю, — отозвалась жена, не повернув головы. — Видела.

Они помолчали. Ветер снова принёс запах с поля, и княгиня поморщилась, прикрыв нос платком.

— Через неделю поедешь к нему сам, — произнесла она ровным голосом, который за двадцать пять лет брака Тюфякин научился слушать внимательнее любого крика.

Яков Никонорович не стал спорить. Он думал о том, что Платонов не потребовал с него ничего и никак не унизил. Просто помог и поехал дальше, к своему поселению, где тоже, вероятно, шёл бой. И Тюфякин понимал, что это хуже любого ультиматума, потому что ультиматуму можно сопротивляться, а благодарности нельзя. Особенно когда эту благодарность испытывают твои подданные к чужому государю.

Через неделю Яков Никонорович приедет к Платонову, и оба будут знать, что ответ на прошлогоднее предложение наконец созрел. Шестнадцать поколений Тюфякиных в семейной летописи ничего не стоят, если семнадцатому некем будет править.

* * *

К шести вечера магические резервы гарнизона начали иссякать.

Дитрих видел это по стенам: молодые рыцари рангов Подмастерье и Мастер первой ступени, составлявшие больше трети гарнизона, опустошили ядра до донышка несмотря на лихорадочную подпитку Эссенцией. Они стояли на позициях с мечами наготове, прижимаясь к зубцам, и смотрели, как Трухляки лезут по каменной кладке десятками, десятки сменяются новыми десятками, а у них в руках нет ничего, кроме полутораметровой полосы стали. Клинок против Трухляка работал, если тварь перелезала через парапет и оказывалась на расстоянии удара.

Рубить приходилось по шее или по суставам конечностей, выдерживая плоскость клинка строго по плоскости удара. Стоило чуть завалить лезвие, и удар приходил плашмя, вязнув в бурой плоти без всякого режущего действия. Уставшая рука заваливала клинок всё чаще, и каждый Трухляк требовал двух-трёх замахов вместо одного. Рыцарь, зарубивший пятнадцатую тварь за полчаса, уже шатался от физической усталости, потому что полуторакилограммовый меч к пятидесятому замаху превращался в якорную цепь.

Маршал наблюдал с колокольни, как на северо-восточном участке двое бойцов рубят Трухляка, перевалившегося через зубец. Первый ударил по шее и промахнулся, клинок соскользнул по бурой коже и высек искру из камня. Второй ударил точнее, подрубив тварь под колено, и Трухляк завалился на парапет, дёргая обрубком. Добивали его вдвоём, тяжело дыша и упираясь подошвами в мокрые от чёрной крови камни. Рядом с ними стоял Стрелец с автоматом и прикрывал фланг, методично выбивая следующих тварей на подступах. Без этого Стрельца рыцари были бы мертвы через десять минут, потому что Трухляки лезли быстрее, чем те успевали рубить.

В этот момент Гольшанский доложил через амулет связи ту самую неприятную весть, что больше двухсот рыцарей исчерпали магический резерв. Подмастерья выдохлись первыми. Молодые Мастера продержались дольше. Полноценно работали магией только старшие офицеры и рыцари от Мастера второй ступени и выше, а остальные стояли на стенах с клинками и занимали место, которое могли бы занять стрелки с автоматами.

Дитрих спустился с колокольни и нашёл Долматова у восточной баррикады, возведённой на месте пробитой стены. Тот сидел на пустом ящике из-под патронов и перезаряжал магазин, вгоняя патроны по одному из россыпи в подсумке. Аккуратно подстриженные усы были чёрными от пороховой копоти, а на левом рукаве расплылось тёмное пятно, то ли своя кровь, то ли чужая.

— Сержант, — обратился маршал, присев на корточки рядом, чтобы не маячить над баррикадой, — у меня две сотни рыцарей без капли резерва, которые попусту машут мечами на стенах и толку от них меньше, чем от одного пулемёта. У тебя есть лишние стволы?

Сержант, не прекращая снаряжать магазин, ответил без промедления:

— Найдутся, — щёлкнул магазином и убрал его в подсумок. — Штуцеры, четырнадцать штук. Запасные, с убитых и раненых. Автоматов свободных нет, каждый на счету. Штуцеры проще в обращении: затвор, патрон, прицел, спуск. Ваши рыцари на стрельбище за последние три месяца хотя бы видели, как это работает. Некоторые даже попадали в мишень.

Последнюю фразу сержант произнёс без тени насмешки. Констатация.

— Раздай тем, кто показал лучшие результаты, — приказал Дитрих. — И покажи ещё раз, прямо здесь.

Долматов поднялся, подхватил ящик со штуцерами, составленными у стены за баррикадой, и понёс к лестнице на восточный участок. Маршал пошёл следом.

Первым, кому сержант протянул штуцер, оказался Вернер. Грузный саксонец стоял у зубца с мечом в опущенной руке и выглядел скверно: лицо серое от усталости, доспех помятый, на правом наплечнике глубокая борозда от когтя Стриги, которую он отбил три часа назад, израсходовав последние капли резерва на огненный хлыст. С тех пор Вернер стоял с клинком и рубил, что подвернётся, но каждый Трухляк стоил ему