Император Пограничья 22 - Евгений И. Астахов

времени, чтобы он появился. Похоже, пошёл спасать свой город, а мы покупаем им время своими жизнями, как это сделал Хенрик. Сколько ещё братьев должны умереть, прежде чем мы признаем очевидное?..

Дитрих стиснул зубы. Внутри поднялась волна, которую он загнал обратно усилием воли, потому что показывать сомнение сейчас было равносильно дезертирству. Фон Зиверт не был неправ. Маршал отправил Прохору сообщение рано утром. С тех пор прошло больше десяти часов. Время, достаточное для того, чтобы собрать колонну и пройти путь от Владимира, если выдвинуться сразу. А если этого не произошло?..

Если Прохор решил, что Гаврилов Посад важнее монастыря? С военной точки зрения это было бы рационально: в Посаде находился Бастион, ценнейшее производство и сотни гражданских. В монастыре стояли шестьсот бывших врагов, которые принесли клятву верности полгода назад и ещё не успели доказать, что эта клятва стоит больше, чем пустые слова. Командир, считающий ресурсы, пожертвовал бы монастырём и не поморщился.

Дитрих отказывался верить, что так ошибся в оценке Прохора Платонова. Он видел глаза этого человека, когда тот входил в церковь к шестистам вооружённым противникам, и в этих глазах было что-то, чего нельзя подделать. Он слышал, как Прохор обращался к Зиглеру по имени, запомнив его среди сотен других лиц. Он наблюдал, как Платонов бился с Конрадом под Смолевичами. Всё это складывалось в образ человека, который своих не бросает. А если Герхард всё же прав?.. Дитрих не мог доказать обратное, и отсутствие доказательств скручивало внутренности тугим узлом.

Существовало и другое объяснение, менее обидное, зато более тревожное. Единственная дорога от Владимира к монастырю шла мимо Суздаля через Гаврилов Посад. Маршал своими глазами видел, как сотни тварей обтекали стены и уходили на юго-запад, к городу. Если колонна Прохора столкнулась с ними на подступах к острогу, армия могла увязнуть в бою, который не закончишь за полчаса.

Маршал повернулся к фон Зиверту и ответил единственное, что имело смысл.

— Герхард, мы держим монастырь. Придёт Платонов или нет, это ничего не уже меняет. Твари всё равно не выпустят нас отсюда живыми, а за нами лежит город. Если мы падём, волна обрушится на острог всей массой, и Молчанов его не удержит.

Фон Зиверт молчал. Взгляд офицера, усталый и цепкий одновременно, скользнул по лицу маршала, задержался на секунду и ушёл к лесу. Потом комтур кивнул, коротко и сухо, как кивал, принимая графики караулов. Согласие? Вряд ли. Скорее, принятие аргумента. Логика была на стороне Дитриха, а фон Зиверт уважал логику больше, чем чувства. Саксонец развернулся и ушёл на свой участок стены, и маршал проводил его взглядом, отметив, что спина собрата оставалась прямой, а шаг ровным.

Дитрих остался один.

Давно стемнело. Серое мартовское небо налилось чернотой с востока, и полоса леса на горизонте слилась с ним, растворяясь в сумерках. За этой полосой, в глубине мёртвого леса, откуда за весь день не донеслось ни одного звука живого существа, копилось то, что должно было прийти вместе с ночью. Дитрих знал это, потому что вражеская волна ослабела лишь к вечеру, когда тварей отозвали. Их не уничтожили. Их отвели, перегруппировали, и следующий удар окажется сильнее.

Маршал посмотрел на стены, где его люди торопливо ели, надевали тетиву на луки, поглощали свежедобытую Эссенцию, распределяли последние патроны, дремали, привалившись к камню. Шестьсот человек против леса, в котором могли прятаться тысячи. Он обещал им, что монастырь устоит. Обещал не своими словами, а тем, что стоял рядом с ними, шутил и не прятался за стенами командного пункта. Маршал Ордена Чистого Пламени не имел права сомневаться вслух. Внутри он мог позволить себе что угодно, и внутри сомнение грызло, как крыса грызёт верёвку, нитку за ниткой. Прохор мог опоздать. Мог не прийти. Мог погибнуть на марше. И тогда всё, что оставалось шестистам бойцам за каменными стенами, это продать свои жизни как можно дороже.

Ночь надвигалась, и фон Ланцберг стоял на галерее, вслушиваясь в тишину, которая не обещала ничего хорошего.

Вскоре его опасения подтвердились, когда вместе с волной тварей из леса выступили Жнецы.

[1] Бортник — тот, кто добывает мёд и воск диких пчёл из бортей; занимается бортевым (лесным) пчеловодством, бортничеством.

Глава 11

Колокол ударил, хрипло и надтреснуто — дозорный на башне тоже засёк новоприбывших.

Дитрих уже пристально рассматривал новую угрозу. Тепловое зрение маршала, способное различить мерцание живого огня за каменной стеной, здесь оказалось бесполезным: Бездушные не излучали тепла. Зато человеческие глаза вполне справлялись с задачей, потому что на фоне тёмной полосы леса, окаймлённой лунным светом, два силуэта выделялись так, что не заметить их мог только слепой.

Каждый из них возвышался на четыре метра, продавливая подгнивший кустарник массой, от которой вздрагивала земля при каждом шаге. Шесть суставчатых конечностей, изогнутых под углами, невозможными для нормальной анатомии, несли туловище, покрытое хитиновыми пластинами и костяными наростами.

Там, где у живого существа располагалось бы лицо, зияло пятно непроглядной тьмы, будто саму материю содрали с черепа, обнажив дыру в пространстве. Мрак двигался, сжимался и расширялся, как лёгкие, дышавшие в ритме пульсации ядра. Само ядро проглядывало сквозь разрывы хитина на груди — багрово-фиолетовый сгусток размером с кулак, покрытый россыпью мерцающих точек, которые зажигались и гасли в собственном ритме. Шесть суставчатых конечностей оканчивались хитиновыми лезвиями, отточенными до бритвенной остроты.

Первый Жнец явно был старше: заметно крупнее и медленнее собрата. Костяные наросты на его панцире заросли вторым слоем, покрылись мхом и лишайником, а вокруг тёмного сгустка на месте головы выросла корона из бурых изогнутых рогов, каждый толщиной с руку взрослого мужчины. Тварь двигалась с тяжеловесной уверенностью хищника, которому некуда спешить.

Второй выглядел иначе: поменьше ростом, вытянутый в пропорциях, с непомерно длинными передними лапами. Его панцирь не стоял на месте, перетекая из твёрдого состояния в текучее и обратно. На долю секунды броня покрывалась шипами и буграми, затвердевая, а в следующий миг размягчалась и расплывалась по корпусу тусклой зеленовато-бурой плёнкой, тошнотворно поблёскивавшей в лунном свете

Вместе с ними из леса вновь хлынула волна. Сотни Трухляков, за которыми шли десятки Стриг, выплёскивались из-за деревьев и заливали поле перед монастырём сплошной чёрно-белой массой. Отличие от дневных штурмов бросалось в глаза сразу: волна не растекалась хаотично, а двигалась направленно, двумя потоками, огибавшими Жнецов и устремлявшимися к ослабленным участкам стены. К восточному пролому, заделанному кое-как наращённой баррикадой. К северной секции, где подход был наиболее пологим.

Жнецы чувствовали, где оборона тоньше. Дитрих видел это так