Император Пограничья 22 - Евгений И. Астахов

по прямой, как луч света. Нить соединила пальцы с рукоятью. Грозовой булат отозвался, разряды побежали по лезвию, резонируя с огнём маршала, и нить стянулась, как мышца, дёрнув фламберг из земли. Клинок полетел рукоятью вперёд и лёг в ладонь.

Тонна хитина и некротической плоти стремительно падала на одинокую светящуюся фигуру. Многочисленные конечности опускались, целясь в голову, шею и корпус.

Маршал скользнул вперёд и чуть в сторону, одновременно приседая и пропуская хитиновое лезвие над правым плечом, и нанёс восходящий удар снизу вверх, в брюхо наваливающейся туши. Фламберг вошёл в мягкую ткань под хитиновыми пластинами. Дальше Дитриху не пришлось давить — четырёхметровая туша, рухнувшая сверху под собственным весом, сама насадилась на клинок, протащив волнистое лезвие через грудную полость, шейный хребет и основание черепа. Жнец распорол себя от брюха до загривка, и маршалу оставалось лишь крепко удерживать рукоять.

Волнистое лезвие рвало ткани, разводя края раны, и с каждым сантиметром хода клинка Дитрих вливал в него огонь, выжигая последние капли резерва. Синее электрическое пламя ворвалось внутрь врага, заполняя полости тела, прожигая нервные узлы, добираясь до пульсирующего ядра в груди. Маршал провернул клинок, выжимая из Грозового булата всё, что тот мог дать, и Жнец загорелся изнутри.

Синее пламя, смешанное с электрическими разрядами, рвалось из трещин в хитине, из пустых глазниц, из каждого разрыва в мембране. Разрубленная на две части тварь замерла над Дитрихом, подсвеченная изнутри жутким голубоватым светом. Конечности безвольно раскинуты в сторону, рогатая голова запрокинута к небу, словно Жнец пытался взглянуть на звёзды, которых при жизни не видел. Массивное тело покачнулось и рухнуло мимо маршала, обдав его волной жара, спёкшейся чёрной крови и хитиновой пыли.

Фон Ланцберг встал, опираясь на фламберг, вогнанный остриём в оплавленную землю. Резерв его показывал дно. Абсолютный, безоговорочный ноль, такой, от которого мутнело в глазах и подкашивались ноги. Сломанные рёбра отзывались тупой болью при каждом вдохе. Кровь на губах, привкус железа на языке. К нему примешивалась сладковатая горечь яда, осевшего в лёгких и разъевшего горло до сиплого хрипа. С гибелью Жнеца миазмы начали рассеиваться, таявшие, как дым на ветру, но отрава уже была внутри, и маршал чувствовал, как каждый вдох обжигает воспалённую слизистую. По лицу маршала текли капли пота, оставляя борозды на коже, покрытой чёрной копотью и пеплом сожжённых тварей. Вокруг него, в радиусе десятка метров, земля была покрыта стеклянистой коркой, а за пределами этого круга горели и дымились десятки тел. Рогатый Жнец лежал в трёх шагах, неподвижный, прожжённый насквозь, и последние голубоватые искры гасли в трещинах его хитина.

Дитрих дышал. Короткими, рваными вдохами, медленно втягивая воздух через стиснутые зубы, потому что каждый полный вдох отзывался хрустом в сломанных рёбрах.

Фон Ланцберг повернул голову, найдя взглядом товарищей. На расстоянии сотни метров левее лежала туша второго Жнеца. Вытянутое тело с непомерно длинными конечностями распласталось на выжженной земле, и зеленовато-бурая плёнка панциря застыла, утратив способность перетекать из формы в форму. Из разорванной грудной полости торчало мерцающее ядро.

Гольшанский стоял в паре шагов от туши, широко расставив ноги, и держал на руках фон Зиверта, из живота которого торчал обломок хитиновой конечности Жнеца, отсечённой по суставу. Голова Герхарда запрокинулась, глаза были закрыты, лицо побледнело до землистого оттенка.

Бронислав Стойкий стоял чуть правее. Белорус опирался на меч левой рукой, а правой формировал вокруг себя клинки из сжатой воды, отгоняя ближайших Трухляков, которые ещё бежали к ним по инерции. Гидромантия давалась ему тяжело, каждый клинок выходил меньше предыдущего, и Дитрих видел, как дрожит комтур от магического истощения.

Ментальный удар от гибели двух Жнецов прокатился по полю, как незримая взрывная волна. Дитрих не мог его ощутить, зато мог прекрасно видеть результат. Трухляки остановились разом, на полушаге, словно кто-то перерубил нити, державшие сотни марионеток. Стриги, напиравшие на стены, замерли, покачиваясь на месте, бессмысленно водя деформированными головами из стороны в сторону. Направленная атака рассыпалась в хаос, и первые твари на периферии уже разворачивались обратно к лесу, шарахаясь друг от друга, натыкаясь на трупы сородичей, теряя всякое подобие организации.

Радость расцвела в груди маршала, горячая и мгновенная, и он ощутил привкус победы на разбитых, растрескавшихся губах. Получилось. Расчёт оказался верным, вылазка сработала, оба Жнеца мертвы, и свита превращается в безвольно стадо.

Через миг привкус победы осел горечью желчи.

Бездушные перестали разбегаться. Те, что уже развернулись, замерли, дёрнулись и снова повернули к монастырю. Те, что покачивались на месте, выпрямились и двинулись вперёд, набирая скорость. Координация возвращалась, словно твари выходили из-под наркоза, и Дитрих не успел додумать мысль до конца, когда из-за деревьев на северной опушке вырвались три силуэта, стуча конечностями по мёрзлой земле и ломая подлесок на ходу.

Массивные фигуры на шести суставчатых конечностях, с тёмными провалами вместо лиц и пульсирующими ядрами в грудных полостях. Они двигались быстро, торопливо перебирая лапами, и стук хитиновых лезвий по мёрзлой земле складывался в дробь, которую Дитрих слышал даже отсюда. Три Жнеца. Они спешили сюда, чтобы перехватить контроль над осиротевшей свитой, остановить начавшееся разбегание и вернуть толпу в подчинение. Ментальные волны от них захлёстывали поле, и Дитрих видел, как Трухляки выстраиваются, вытягиваясь в подобие рядов, а Стриги поворачивают головы к новым хозяевам.

Руки маршала опустились.

Фламберг Конрада клюнул остриём в спёкшуюся землю, и у Дитриха не осталось сил поднять его обратно. Он отдал всё и рискнул всем, как и его братья-комтуры, и этого оказалось недостаточно. Пять Жнецов. Их было пять, а они убили только двоих, и теперь оставшиеся трое вели к монастырю армию, которую некому остановить.

Фон Ланцберг шагнул к своим.

Шёл медленно, опираясь на фламберг, как на костыль, волоча клинок по обугленной земле. Под ногами хрустело спёкшееся стекло, и хруст этот казался оглушительно громким в наступившей тишине. Каждый вдох отзывался хрипом в обожжённом горле. Послушник на стене что-то кричал, размахивая руками, но маршал не слышал слов и не старался услышать.

Он подошёл к Гольшанскому первым. Поляк поднял на него взгляд, в котором Дитрих увидел то же самое, что чувствовал сам, и маршал положил обе руки ему на плечи, стиснув пальцами измятый, залитый чёрной кровью наплечник. Гольшанский молча наклонил голову, коснувшись лбом лба Дитриха, и на мгновение они замерли так, словно этот жест мог сказать больше, чем любые слова.

Потом Дитрих опустился на колено рядом с фон Зивертом. Саксонец лежал на земле, куда Гольшанский осторожно опустил его, и дышал, мелко и часто, с булькающим звуком, от