Император Пограничья 22 - Евгений И. Астахов

которого у маршала сжалось горло. Фон Ланцберг взял его руку. Пальцы Герхарда были холодными и мокрыми от крови, и маршал почувствовал, как они дрогнули, слабо стискивая его ладонь. Фон Зиверт был в сознании, слышал и всё понимал.

Бронислав стоял рядом, тяжело опираясь на меч, вогнанный в землю по перекрестье. Когда Дитрих поднялся и встал перед ним, белорус прижал сжатый кулак к собственной груди и коротко кивнул.

— Я горжусь вами, — произнёс Дитрих, и голос его звучал сипло от яда, разъедавшего горло, и от чего-то ещё, чему маршал не дал бы названия. — Нет в мире других людей, с которыми я хотел бы стоять сейчас.

Гольшанский хлопнул его по плечу, широкой ладонью, как хлопал после каждого рейда. Бронислав тепло улыбнулся. Фон Зиверт на земле что-то прошептал, и Дитрих не расслышал слов, но расслышал интонацию, и этого хватило.

Маршал развернулся к полю.

Три Жнеца остановились в сотне метров, покачиваясь на суставчатых конечностях, и тьма на месте их лиц пульсировала ровно и неторопливо. Они уже не спешили, ни к чему. Кукловоды руководили издали, выстраивая свиту, направляя потоки тварей к стенам. Трухляки бежали по выжженному полю, обтекая дымящиеся трупы, и с каждым мгновением подступали ближе, заполняя пространство между маршалом и лесом. За ними двигались Стриги, тяжёлые и целеустремлённые.

Дитрих поднял фламберг. Клинок из Грозового булата потрескивал электрическими разрядами, тускло мерцая в темноте, но огня в нём больше не осталось. Руки маршала дрожали от истощения, и тяжесть двуручного меча, которую он привык не замечать, придавливала к земле.

В голове проносились мысли. Они приходили рваными вспышками, без логики и порядка, наскакивая друг на друга. Келья в Минском Бастионе, где юный послушник впервые использовал свой внутренний огонь против тренировочной мишени и понял, что способен на нечто большее, чем сулила жизнь в отцовской усадьбе на болотах под Цесисом. Лицо Конрада на совете, когда Гранд-Командор назвал его самым перспективным рекрутом из молодых, и Дитрих промолчал, потому что уже тогда знал, что их взгляды на будущее Ордена разнятся, как день и ночь. Имена людей, не сгоревших на кострах, которых он прятал в подвалах Бастиона. Зиглер с кружкой эля в руках, смеющийся над шуткой маршала.

Семьсот человек за каменными стенами, которые доверились ему, маршалу, и которых он не сумел спасти.

Поток мыслей оборвался, нарушенный нарастающим звуком.

Хлопки. Тихие, далёкие, на самом краю слышимости. Потом громче. Ещё громче. Ритмичные, как удары крыльев исполинской птицы, приближающиеся с юга, и вместе с ними в ночное небо вплыли две огненных точки, оранжево-белых, стремительно увеличивавшихся в размерах. Дитрих задрал голову, щурясь, и не мог понять, что видит, пока чуть ниже точек тьма не раскрылась сияющим провалом, извергнув из себя потоки раскалённой жидкости.

И с неба обрушился оглушительный рёв, от которого содрогнулась земля.

Поток магмы ударили в поле перед монастырём, накрыв Жнецов, а вместе с ними ряды Трухляков и Стриг, мчавшихся к стене. Жидкий огонь растёкся, пожирая тварей, и воздух взорвался шипением и треском. Столб пара и пепла поднялся на десятки метров, закрыв звёзды, и в этом рыжем мареве расплывались силуэты сотен Бездушных, утопающих в расплавленной породе. Свита, вновь утратившая руководство, дрогнула, превратившись в хаотичную толпу.

Амулет связи на шее Дитриха ожил, и в ухе маршала раздался знакомый голос. Он звучал хрипло и глухо. Каждое слово давалось ему с усилием, которое Дитрих узнавал по собственному опыту — так говорит человек, выжавший себя досуха и державшийся на одном голом упрямстве.

— Прости, что опоздал, Дитрих. Кое-кто очень не хотел, чтобы я сюда успел.

Маршал Ордена Чистого Пламени стоял посреди выжженного поля, опираясь на фламберг мёртвого Гранд-Командора, со сломанными рёбрами, с ядом в лёгких, с пустым резервом и кровью на губах. Он смотрел, как магма заливает поле, как осиротевшие твари горят и разбегаются, и ноги его подогнулись. Дитрих опустился на колено в спёкшуюся стеклянную корку и закрыл глаза. По его лицу, покрытому копотью и пеплом, прочертили дорожки две полоски, которых никто не увидел в темноте.

Глава 12

За нашей спиной остался Суздаль с полем, утыканным обсидиановыми иглами. Впереди лежали несколько часов марша до Гаврилова Посада. По прямой расстояние казалось пустяковым. По факту дорога проходила через территорию, которую Бездушные превратили в свои охотничьи угодья.

Движение превратилось в непрерывный бой. Группы Трухляков по двадцать-тридцать голов вываливались из леса на дорогу, как будто кто-то выдавливал их из чащи. Стриги атаковали фланги колонны, бросаясь из подлеска с тупым упрямством хищников, которые не чуют опасности. Одиночные твари кидались из канав и кустарников, порой прямо под ноги лошадям. Гвардия Федота шла в авангарде: усиленные бойцы сносили каждую группу за минуты, отработанными движениями, без лишнего шума. Колонна двигалась, но замедлялась, растягивалась, теряла темп с каждой стычкой.

Василиса работала издали геомантией. Каменные шипы поднимались поперёк лесных троп, откуда лезли твари, превращая подходы в непроходимые полосы. Полосы не убивали, зато задерживали: Трухляки натыкались на каменные гребни и топтались у препятствий, пока пулемётчики накрывали их шквалом пуль. Скальд засекал скопления тварей на полкилометра вперёд, ворон кружил над колонной и бросал мне образы: группа справа, за ельником, ещё одна слева, у ручья. Я корректировал маршрут, перенаправлял фланговое охранение, тасовал отряды, позволяя им отдыхать.

Сигурд рубился в авангарде рядом с гвардейцами. Призрачный каркас волка мерцал вокруг него серебристой дымкой, удлиняя его руки и ноги, превращая каждое движение в нечто среднее между человеческим и звериным. Секира работала без остановки, рассекая Трухляков от ключицы до пояса. Кронпринц двигался молча, сосредоточенно, без той показной ярости, которой грешили молодые берсерки. Федот держался рядом с ним, прикрывая молодого наследника от случайной и глупой смерти.

Каждая остановка отнимала минуты. Минуты складывались в часы. Через Воинскую связь я чувствовал монастырь, и с каждым пройденным километром ощущение становилось отчётливее. Колоссальное давление, усталость, заливавшая гарнизон густой тёмной волной. Жизни гасли одна за другой, как угли под дождём. Каждый обрыв нити отдавался острым уколом где-то под рёбрами. Дитрих был жив, я чувствовал его присутствие — яркое, горячее, упрямое. Он горел. Выкладывался до дна. Его люди держались, но резервы таяли, и вместе с ними таяла их решимость.

Три с лишним часа вместо полутора, на которые я рассчитывал.

Когда колонна вышла из леса на подступы к Гаврилову Посаду, я увидел картину, к которой готовился, но которая заставила меня стиснуть зубы. Острог был в осаде. Тысячи Трухляков