Великий Дунай на исторической карте Европы - Ник Торп

гордость румын: на римских развалинах. Они представляют собой отнюдь не памятник человеческой изобретательности, а его грубой силы. В стеклянной будочке в Адамклиси некому продать билет посетителям, их встречает сторожевой пес. Зверь с коричнево-белой мордой и глазами волка приветливо вскакивает и провожает нас по мощеной улице достроения, напоминающего каменную крепость, некое архитектурное уродство, сохранившееся на непорочном лице Румынии.

Геродот назвал даков «благороднейшим, а также самым справедливым народом среди всех фракийских племен»12. Тотемом им служила волчья голова, она изображалась на знаменах, с которыми даки шли в бой. Странный вид дворового пса у ворот представлялся совсем не случайным. Румынский историк религии Мирча Элиаде высказал предположение о том, что название «Дакия» может происходить от фригийского слова «даос», означающее «волк». Согласно другому варианту происхождения можно предположить, что это слово означает «враг».

Римский император Траян провел маршем свои легионы через теснину Железных Ворот по коварной тропе, высеченной в голой скале над рекой Дунай, чтобы разгромить даков дважды: в 101 году и снова в 106-м[28]. Монумент представляет собой широкий цилиндр высотой тридцать метров и сорок метров в поперечнике, построенный в честь окончательной победы Траяна. По фризу расположены копии сильно износившихся оригиналов декоративной композиции с изображением кровавых сцен римского триумфа: бородатые дакийские воины в гамашах под копытами римской кавалерии или проткнутые их копьями, причем их собственные загнутые мечи выглядят бесполезными перед превосходством гладко выбритых захватчиков. Над картиной битвы помещается еще один ряд фризов с изображением плененных даков, которых уводят прочь закованными в цепи. С падением Сармизегетузы и когда Децебал в 106 году покончил с собой, чтобы не сдаться в плен, все население этой земли, по сведениям римских историков, обратили в рабство. Но местные жители не оплакивают это древнее катастрофическое поражение – румыны отмечают его как «свидетельство о рождении» своей нации, зачатой после битвы в результате брака между женщинами даков и римлянами. Копии изготовили с настоящих фризов в 1970-х годах, и сам монумент выглядит как-то подозрительно в стиле социалистического реализма, как будто римские статуи, венчающие его, служат прототипами «нового человека» эпохи социализма. Только одно или два резных изображения овцы смягчает суровое и жестокое отображение войны. Там находится курган, под которым покоятся останки четырех тысяч римских воинов, сложивших головы в бою, однако какие-либо летописные данные о потерях даков отсутствуют. Сохранилось совсем мало следов дакийского языка, однако названия мест с окончанием на – дава, такие как Молдава, река Драва и, возможно, Пловдив в Болгарии, считаются последними из них13.

В 117 году Траян скончался, и его преемником стал Адриан. В труде Маргерит Юрсенар под названием «Воспоминания Адриана» (Memoirs of Hadrian), изданном в 1951 году, римский император Адриан предается воспоминаниям на своем смертном одре14. Он описывает тайный обряд, исполненный римскими воинами, означавший приобщение к культу бога Митры. Этот культ, утверждает М. Юрсенар устами Адриана, «овладел мною до поры до времени строгостями его абсолютного самоограничения, которое заставляло до предела натягивать тетиву воли, и его одержимостью смертью, кровью и железом, поднимающую привычную суровость нашей военной жизни до уровня символа вселенской схватки».

«Мое приобщение состоялось в башне, возведенной из дерева и камыша на берегах Дуная… Я помню, что вес быка в его смертельной агонии чуть было не провалил решетчатый пол, под которым я лежал в ожидании окропления кровью».

«Каждый из нас считал, что он вырывается из узких рамок своего человеческого естества, чувствует себя одновременно собой и своим собственным врагом, заодно с богом, который представляется в двух ипостасях: животного-жертвы и человека-убийцы. Победа и поражение смешались как лучи одного и того же солнца».

«Те дакские пехотинцы, которых я топтал копытами моего коня, те сарматские конники, опрокинутые в ближнем бою в последующие годы, когда наши вздыбившиеся кони бились грудь в грудь, пали сраженными еще легче, если я отождествлял себя с ними».

Название изделия в форме лука, писал Гераклит, значит жизнь. А его действие несет смерть15.

Теперь ляжем в высокую траву за этим монументом на могилу римского командира. Птицы оглушают своим криком – ласточки порхают над морем пшеницы и кукурузы, голуби садятся на головы римских воинов, а кукушки задают друг другу вопросы в кронах похожих на кусты деревьев, окружающих колонну. Вокруг простираются холмистые равнины, на которых Траян и Адриан громили своих врагов. Вдоль края поля проносится повозка, запряженная лошадью, которой, как мотоциклом, правят два подростка с капюшонами на головах, не глядя по сторонам, как будто торопятся на убийство.

Движемся через редкие безлюдные деревни, создающие впечатление, будто жители оставили их со времени ухода римлян, и прибываем к Дунаю вовремя, чтобы посмотреть на закат красного солнца, скрывающегося за виноградниками, разбросанными среди поросшими лесом островами на реке. Монастырь в Дервенте поднимается из сгущающегося мрака, как боевой конь союзника, и в нем можно получить постель на ночь. Снаружи шустрый малый, вооруженный длинной палкой, сбивает остатки ласточкиных гнезд, сохранившиеся на высоких балках над входом церковь; над ним во все стороны мечутся беспокойные ласточки. «Мы стараемся содержать это место в чистоте, чтобы птицы не гадили на головы пастве, входящей в церковь и выходящей из нее», – объясняет свои действия этот монах с палкой. Беглым взглядом по карнизам зданий квадратного двора подтверждаем правдивость его слов. Монастырский комплекс служит пристанищем для ласточек, их не тронутые никем гнезда украшают практически все доступное пространство здешних стен. Эти птицы роятся здесь, как библейская саранча. В монастыре водится такое большое количество ласточек, что сами монахи выглядят здесь какими-то редкими сезонными посетителями.

Проходим в церковь. Группа монахов, причем кое-кто из них выглядит практически ветхозаветными старцами, собралась в передней части около иконостаса. Кто-то выступает в роли запевалы, остальные подхватывают припев. Монахи постарше поют с закрытыми глазами. Люди помоложе поют с листа старинной Библии громадного размера, добросовестно заглядывая через плечи друг друга, читают слова псалма. Здесь же в церкви находятся один или двое мужчин в гражданском платье и молодые женщины, держащиеся на уважительном удалении. Свет дают одни только горящие свечи. Иконы выглядят роскошно, преобладают красные цвета, золотые, серебряные и темно-синие тона.

После службы находим монаха, говорящего по-английски. Отец Атал молод, ему где-то слегка за тридцать, он – человек весьма немногословный. Ему еще надо выполнить кое-какие поручения, но он садится с нами в дворике у стены, выходящей на серебряный Дунай, текущий внизу. Рядом с нами стоят старинные якоря, легкая крытая постройка и разнообразные валуны, похоже тоже доставленные с реки, а также тщательно ухоженные цветочные горшки. Он согласился на беседу при условии, что она не затянется надолго. И