По старым русским городам - Юрий Яковлевич Халаминский

редкие карнизы-оперенья, акцентирующие переход одной формы в другую, рождается необыкновенно органическое ощущение естественности и гармоничности возникшей формы. Не напоминает ли она еще нераскрывшуюся шишку дикого татарника? Не так ли она покрыта темно-серебристыми чешуйками, очерченными резкой каймой, не так же ли, высоко поднятая жестким и стройным стеблем, вольно плывет она в воздухе, напоенном ароматом цветущих трав?

Из фонарика крайней южной башни, в которой можно подняться внутрь купола по сухим деревянным лесенкам и стропилам, открывается вид на стены, огораживавшие когда-то митрополичий сад, подступавший под окна Белой палаты и к Княжьим теремам и отлого спускавшийся к огородам и низким берегам озера Неро. В сухопутном Ростове иногда, в высшей степени неожиданно, можно вдруг услышать басовитый пароходный сигнал. Он доносится с озера, прокатывается по просторным площадям и улицам города, где еще совсем недавно кипела и волновалась одна из крупнейших в России ярмарок, отдается в длинных аркадах торговых рядов. По «Тинному морю», презрительно прозванному молодым Петром «Ростовской лужей», быстро перебираюсь на тот берег. Здесь раскинулись ростовские огороды, составляющие славу ростовчан и завоевавшие им медали даже на международных выставках. С озера открывается вид на город и его сердцевину — кремль. Отсюда, где желто-зеленая вода составляет первый план, развертывается обширная и свободная композиция города. Справа и слева на пологих берегах озера, словно прямо из воды, поднимаются массивы Авраамиева и Яковлевского монастырей, а в центре, за каймой береговых строений и огородов, растет фантастический городок, мерцающий флюгерами и окнами, сказочными башенками, грудами куполов и сияющей гладью стен, еще рельефнее выступающих от сгущенных теней, прячущихся в нишах аркад и глубоких переходов. Кажется, что вот-вот на одну из башенок вскочит и разольется оттуда тревожно и сказочно золотой петушок. Если бы вдруг повторить опыт преподобного Иакова, а он, как говорит легенда, пропутешествовал по озеру от города до мыса, на котором сейчас стоит монастырь, на собственной мантии, и потом пройти по автостраде до деревни Богослов, расстояние оказалось бы совсем небольшим. Река Ишня когда-то была полноводной и судоходной, а сейчас на ней не видно и лодок. На ее берегу стоит прекрасно сохранившаяся церковка, целиком срубленная из древесных стволов. Хожу по ее чисто отесанным переходам, галереям, и кажется, что в ней дрожит каждая древесная жилка, а воздух особенно сух и звонок. Распугав стаи голубей, нашедших здесь прибежище, поднимаюсь на приставленную к церкви колокольню. За травянистой речной поймой, за сетью проводов, висящих над железной дорогой, и лентой шоссе далеко виден Ростов — большой город, древние границы которого определены крепостными стенами монастырей. А за суетой и разнобоем городских строений поднимается сияющая груда куполов, хранящих сказку Ростова Великого.

Борисоглебск

Километрах в восемнадцати от Ростова, если считать по старинному тракту на Углич, стоят Борисоглебские слободы с древним Борисоглебским-на-Устье монастырем. По преданию, монастырь был основан здесь в 1363 году с благословения Сергия Радонежского. Было время, когда еловые леса, уже давно сведенные промышленниками, подступали к самым стенам монастыря, заслоняя его от врагов и случайных людей. Еще и сейчас часть дороги проходит хвойным лесом, стоящим на песчаных осыпях. Хорошо тут ранней весной: лес особенно душист и ароматен, еще не плывет из темной глубины к опушкам дурман нагретой солнцем хвои. Несмотря на то что я приезжаю в Борисоглебск сразу после Ростова Великого, еще очарованный его красотой и блеском, не нужно делать усилия, чтобы воспринять своеобразие Борисоглебского монастыря. Борисоглебск грубее, простодушнее Ростова. Его стены — это не прекрасное обрамление блестящей придворной жизни церковного владыки, жизни, наполненной политическими интригами, тщеславными надеждами и помыслами, саженные стены Борисоглебска с их тремя линиями боя, отвесными варницами и бойницами, лишенными декоративных зубцов, с башнями-великанами, соединенными между собой круговым обходом, представляли в тревожном шестнадцатом веке могучее боевое укрепление, способное выдержать тяжелую осаду. Перехожу через извилистую речушку Устье и поднимаюсь на один из ближайших к городу невысоких холмов. Монастырь открывается, как на ладони. Его массив возвышается над городскими постройками, как и прежде, составляя ядро города, главенствуя над ним и определяя его композицию. Источники не сообщают подробностей истории монастыря и связанных с ним легенд. Основанный пустынножителями Федором и Павлом в середине четырнадцатого века, он начал обстраиваться каменными сооружениями в первой четверти шестнадцатого столетия и в течение менее чем трех десятилетий приобрел несколько храмов выдающейся архитектуры и стал мощной боевой цитаделью. Монастырь был очень зажиточен. Известно, что в восемнадцатом веке за ним числилось почти семь тысяч крестьянских душ, вблизи монастыря были найдены залежи извести — все это позволяло «ревностным благоустроителям» вести обширное строительство. Борисоглебский монастырь богател и от щедрых вкладов, непрерывно пополнявших его казну. Одним из постоянных вкладчиков монастыря был царь Иван Васильевич Грозный, приславший однажды сюда «25 ковшей и три чарки серебряные…» и многое другое на поминование опальных людей. Вершины своей славы Борисоглебский монастырь достиг в начале семнадцатого века благодаря затворнику Иринарху. Сей святой муж, как с благоговением сообщают церковные книги, затворился безвыходно в келье, приковав себя цепью к сидению. Спал только два часа в сутки, постоянно увеличивал тяжесть носимых вериг и бичевал себя железной палкой. В подобных душеспасительных упражнениях Иринарх провел тридцать восемь лет. В смутное время, когда невдалеке от монастыря стояли лагерем поляки, Иринарха посетил Сапега. Изумленный подвижничеством отшельника и, видимо, несколько напуганный вещими предсказаниями, сулившими ему неизбежную гибель на Руси, польский военачальник велел оставить монастырь в неприкосновенности, а в качестве охранительного знака оставил монахам знамя, вероятно, захваченное ранее в другом русском укреплении. Это шитое русское знамя хранится сейчас в Третьяковской галерее и называется «Знаменем Сапеги». По пути к Москве в монастырь приезжал князь Дмитрий Пожарский. Иринарх дал ему свой крест, предсказывая победу русским войскам и освобождение русской земли. Оба предсказания затворника по счастливому совпадению сбылись — Москва была освобождена, а Сапега убит под ее стенами.

В конце семнадцатого века ростовский митрополит Иона Сысоевич, приступая к украшению своего двора, многое перенял из архитектурных приемов, впервые примененных в Борисоглебске ростовцем, «мастером церковным, каменноздателем» Григорием Борисовым. В то же время Иона Сысоевич, стремясь к блеску своей митрополии, возвел в монастыре несколько новых зданий и частично декорировал старые. Этими двумя строительными эпохами — первой половиной шестнадцатого и второй половиной семнадцатого века, их характерными особенностями и определяется своеобразный облик Борисоглебского монастыря, потому что в дальнейшем, на протяжении двух столетий, различные «благоустроители» прилежно занимались лишь перестройкой и искажением