Становление советской политической системы. 1917–1941 годы - Димитрий Олегович Чураков

и в то же время едва ли не первостепенным условием нормального функционирования кооперации наличие рынка, товарно-денежных отношений, тогда как Бухариным (вслед за Лениным) рынок рассматривался в качестве временного явления, допускаемого только на протяжении переходного от капитализма к социализму периода. А во-вторых (и это особенно важно учитывать), Ленин и Бухарин мыслили социалистическое кооперирование деревни исключительно в условиях диктатуры пролетариата. Что же касается Чаянова, то он, а также Н. Д. Кондратьев и другие наши выдающиеся экономисты-аграрники, причастные к делу о так называемой «Трудовой крестьянской партии», подлинные успехи кооперирования отечественной деревни напрямую связывали с демократическими правопорядками, которые должны прийти на смену диктаторскому режиму большевиков.

Коммунистические адепты от науки обвиняли А. В. Чаянова и его сторонников в неонароднической идеализации индивидуального крестьянского хозяйства, в стремлении увековечить его. Отводя эти и им подобные наветы, ученый в своей работе «Оптимальные размеры сельскохозяйственных предприятий» писал: «По нашему глубокому убеждению, идеальным аппаратом сельскохозяйственного производства является совсем не крупная латифундия и не индивидуальное крестьянское хозяйство, а новый тип хозяйственной организации, в которой организационный план расщеплен на ряд звеньев, каждое из которых организовано в тех размерах, которые являются оптимальными для него. Говоря иначе, идеальным нами мыслится крестьянское семейное хозяйство, которое выделило из своего организационного плана все те его звенья, в которых крупная форма производства имеет несомненное преимущество над мелкой и организовало их на разные ступени крупности в кооперативы». Конечным результатом такого кооперирования была бы организация всех отраслей, работ и функций крестьянского хозяйства «в той степени крупности и на тех социальных основах, которые к нему подходили». Таким образом, рядом с крестьянским хозяйством возникали и отчасти заменяли его «крупные коллективные предприятия кооперативного типа», благодаря чему оно обретало возможность использования преимущества крупного производства там, где такие преимущества действительно существовали. Одновременно с повышением производительности труда и поднятием агрикультурного уровня деревни решались бы и сложные социальные проблемы последней, поскольку кооперирование должно было охватить и всесторонне укрепить все слои крестьянства. Такая «кооперативная коллективизация» мыслилась А. В. Чаяновым и его единомышленниками по организационно-производственной школе аграрной науки (А. Н. Челинцев, Н. П. Макаров, А. Н. Минин, А. А. Рыбников и другие) как проводимая в жизнь исключительно на самодеятельной, добровольной и сугубо хозяйственной основе. Это, по выражению Александра Васильевича, изначально должно было обеспечить ей свойства подлинной «самоколлективизации».

По сравнению со сталинской насильственной ломкой самостоятельного крестьянского хозяйства, обернувшейся трагедией для нескольких сотен тысяч семей раскулаченных и гибелью еще большего количества населения от голода 1932–1933 гг., а также заметным падением производительных сил деревни реализация чаяновского варианта модернизации села означала бы безболезненную, эволюционного характера перестройку аграрного сектора страны на реформистских началах.

Однако крупномасштабной перекачки материальных и трудовых ресурсов из деревни в город в целях форсированного индустриального рывка, который страна должна была совершить в 1930-е гг., этот путь не мог гарантировать. Более того, при существующем политическом режиме чаяновская модель модернизации сельского хозяйства была попросту неосуществима. И сам Александр Васильевич, и другие не менее выдающиеся ученые-экономисты, являвшиеся, если можно так выразиться, своеобразным ядром оппозиции сталинскому режиму, хорошо сознавали это.

Не случайно все надежды их и практические действия были нацелены на то, чтобы, используя свое положение «спецов» в соответствующих наркоматах и иных советских учреждениях, попытаться реализовать тактику «обволакивания» большевистской власти, которую столь удачно осуществляла кадетско-прогрессистская оппозиция по отношению к царскому самодержавию, прежде чем свалить его в феврале 1917 г.

Контуры подобного рода линии поведения оппозиционно настроенных по отношению к большевикам ученых и других представителей отечественной интеллигенции начали вырисовываться еще в условиях гражданской войны и интервенции. С соответствующими предложениями, выдержанными в духе тактики «обволакивания» органов Советской власти, А. В. Чаянов выступал в кругу своих коллег по кооперативной работе, как видно из протоколов объединённой сельскохозяйственной кооперации, еще в начале 1919 г. Он считал, что наряду с рекомендациями большевистским правителям пересмотреть пагубный для производительных сил деревни военно-коммунистический курс аграрно-крестьянской политики следует приложить максимум усилий к обеспечению представительства своих сторонников «во всех хозяйственных органах Советской власти и оказывать всюду однообразное программное давление». Материалы «Красной книги ВЧК» показывают, что идентичные установки разделяли тогда многие представители столичной интеллигенции. «Общая тенденция была – найти равнодействующую между старым и новым строем, – отмечал в своих показаниях следователям Лубянки проф. С. А. Котляревский. – В общем господствовал взгляд, что большевизм должен внутренне переродиться и уступить место другим течениям».

Разумеется, даже в кругах московской общественности, где восходила звезда лидера организационно-производственного направления отечественной аграрно-экономической мысли, отнюдь не все видные деятели науки и той же кооперации были склонны поддерживать тактику, которая вскоре получит название «российского термидора». Судя опять-таки по протоколам Совета объединённой сельскохозяйственной кооперации, более решительно были настроены Н. Д. Кондратьев, Н. П. Макаров, М. Н. Вонзблейн и некоторые другие известные кооператоры. «Полумеры… – подчеркивал первый из названных активистов кооперативного движения, – недопустимы. Для устранения господствующего анархического состояния необходимо восстановить торговый аппарат (напомним, что запрещение свободы торговли и как следствие – ликвидация частного торгового аппарата были едва ли не главной заповедью военно-коммунистического курса большевиков. – Э. Щ.), но последний не появится, если не будет гарантировано свободное состояние страны». Исходя из этого, Н. Д. Кондратьев ратовал за необходимость, «во-первых, создания системы комбинированных сил, во-вторых, взаимоотношения этих сил на началах свободного соглашения… Необходимо признать, что всякие заготовки должны быть свободными: принудительность в этом отношении должна быть полностью устранена».

Тем не менее, к концу гражданской войны Николай Дмитриевич, как и иные прежде радикально настроенные кооператоры, вынужден был самой логикой политического противоборства существенно пересмотреть былой арсенал средств и методов конфронтации с большевистской властью, видоизменив их в соответствии с условиями «гражданского мира», формально признанного вчерашними заклятыми врагами.

Нэповский «экономический Брест большевизма», как окрестил реформистскую линию советского руководства теоретик сменовеховства проф. Н. В. Устрялов, придал А. В. Чаянову и его коллегам, в том числе и тем, которые еще недавно придерживались принципа – «кто не с нами, тот против нас», еще большую уверенность в том, что тактика «обволакивания» большевистских властных структур гораздо рациональнее и эффективнее, нежели открытая конфронтация оппозиционно мыслящих слоев интеллигенции с коммунистическим режимом.

Существо своих политических раздумий Александр Васильевич, обычно открыто не высказывавший своей неприязни к послеоктябрьским порядкам (повесть-памфлет «Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии», содержавшая резкую критику политики «военного коммунизма» большевиков, недаром была издана под псевдонимом «Иван Кремнев», который даже за границей ученый в доверительной переписке с родными и близкими советовал «не очень раскрывать»), изложил Е. Д. Кусковой, своей родственнице по второй жене – Ольге Эммануиловне Гуревич, и видной деятельнице российского политического масонства в письме, написанном во время служебной – по линии Наркомзема – командировки за границу в 1922–1923 гг. и сохранившемся в Пражской коллекции ГАРФа почему-то без первых двух страниц.

К концессиям Запада для их получателей автор письма советовал добиваться политических гарантий, которые по его словам, могли заключаться в том, что «один по одному в состав сов[етской] власти будут входить несоветские люди, но работающие с советами». «Как все это практически осуществить? – спрашивал Александр Васильевич и тут же отвечал. – Надо договориться самим, то есть всем тем, кто понимает, что делается в России, кто способен принять новую Россию. Надо частное воздействие на зап[адно]-евр[опейских] политических деятелей – необходим с ними сговор и некий общий фронт».

Тактику «обволакивания» большевистского режима ученый, как явствует из этого буквально уникального документа, в котором автор поскольку ему за границей не грозила опасность быть уличенным чекистскими цензорами, демонстрирует подлинную свободу суждений по острейшим проблемам пореволюционной России, был склонен сопрягать с интервенцией, но не военной, а экономической. «Мне представляется неизбежным и в будущем проникновение в Р[оссию] иностранного капитала, – разъяснял он свой взгляд на данный вопрос адресату. – Сами мы не выползем. Эта интервенция, как я упомянул выше, идет и теперь в наиболее разорительных для России формах. Эта интервенция усилится, так как при денежном хозяйстве в России давление Запада будет всегда более реальным. Ведь, если будет на Западе котироваться червонец (заметим, что письмо писалось тогда, когда в советских правительственных кругах дискутировался вопрос о выпуске новых советских денежных знаков – червонцев. – Э. Щ.), то любой солидный банк может получить концессию – стоит пригрозить и напугать. Это куда страшнее Врангеля и всяких военных походов!»

Так нельзя ли нам также использовать эти экономические возможности, открывающиеся перед Западом? Нельзя ли к экономическим концессиям Запада присоединить наши политические концессии? Я понимаю