Становление советской политической системы. 1917–1941 годы - Димитрий Олегович Чураков

Читая эти строки, поражаешься прозорливости суждений нашего выдающегося соотечественника относительно возможностей, которые открывал НЭП для изживания эволюционным путем «красной смуты» после неудачных попыток преодолеть ее силой оружия в гражданской войне, сопряжённой с интервенцией.

Воспроизведённые чаяновские мысли интересны еще и тем, что они в значительной степени предвосхитили основные программные и тактические установки так называемой «Трудовой крестьянской партии (ТКП)», которые изложили на следствии по делу Центрального Комитета этой партии, тянувшемся более полутора лет (с июня 1930 г. до января 1932 г.), как сам Александр Васильевич, Н. Д. Кондратьев, так и большинство других арестованных по данному делу ученых-аграрников и экономистов.

Как известно, показания арестованных были использованы следствием, а затем и высшим партийно-государственным руководством страны как подтверждение факта существования и контрреволюционной деятельности подпольной антибольшевистской организации и обоснования начала политической расправы над ними.

Сопоставление ставших доступными для исследователей материалов некоторых допросов Кондратьева, Чаянова, Макарова. Садырина и других узников с документами вроде цитированного письма Александра Васильевича позволяет заключить, что показания допрашиваемых не были сплошь самооговорами и представляют собой вполне добротный источник, степень достоверности которого определить не так уж сложно. Не менее перспективным в плане объективного (без налёта нынешней политической конъюнктуры, чем больна не только современная публицистика, но и историография) освещения противоборства большевистской власти и политической оппозиции, является изучение материала допросов в сопоставлении с перепиской Сталина с В. М. Молотовым, в которой проблеме следствия по делу ТКП уделялось серьёзное внимание.

Буквально в тезисном порядке скажем о наших наблюдениях по самому существу интересующего нас вопроса. Получив первые протоколы допросов с признаниями арестованных в причастности их к деятельности ТКП, Сталин, даже не зная той же переписки A. А. Чаянова с Е. Д. Кусковой (поскольку она попала в наши архивы только после Второй мировой войны), по достоинству оценил опасность политических воззрений Кондратьева, Чаянова и их коллег для большевистского режима.

При этом его заинтересовала не столько суть политической платформы ТКП, сводившаяся, по словам А. В. Чаянова, к ставке «на органический ход политической эволюции» (короче говоря, к термидорианскому перерождению большевистского режима – Э. Щ.), сколько тактика данной организации, допускавшая блокирование «с правым крылом ВКП(б) при переходе к нему власти, так как этот блок рассматривался, – рассказывал следователю ОГПУ Н. Д. Кондратьев, – как этап к осуществлению демократического принципа».

Через несколько дней после того, как Н. Д. Кондратьев сделал это признание, Сталин напишет Молотову: «Не сомневаюсь, что вскроется прямая связь (через Сокольникова и Теодоровича) между этими господами и правыми (Бух[арин], Рыков, Томский). Кондратьева, Громана и пару – другую мерзавцев нужно обязательно расстрелять». В том же пункте данного письма «вождь народов» обращал внимание своего заместителя на важность того дела и необходимость отнестись к ведению следствия без спешки, основательно. «Я думаю, что следствие по делу Кондратьева – Громана – Садырина, – подчеркивал он, – нужно вести со всей основательностью, не торопясь. Это дело важное. Все документы по этому делу нужно раздать членам ЦК и ЦКК». Тот факт, что Сталин называет интересующее нас следствие по делу ЦК ТКП делом Кондратьева – Громана – Садырина, включив в «дуэт» членов ЦК ТКП (Н. Д. Кондратьева и П. А. Садырина) бывшего меньшевика B. Г. Громана, который позднее проходил по делу так называемого «Союзного бюро меньшевиков», можно объяснить тем, что на начальной стадии дознания Сталин и его окружение склонялись к мысли соединить в одно дело с ТКП и меньшевистскую группу Суханова – Громана. Выполняя волю Генсека, ОГПУ оперативно собрало и издало типографским способом брошюру «Материалы по делу контрреволюционной Трудовой крестьянской партии и группировки Суханова – Громана (сентябрь 1930 г.)». В ней были напечатаны протоколы допросов Кондратьева. Юровского, Макарова, Садырина, Громана и других (всего 18 человек) – допросов, проводившихся с 20 апреля по 4 сентября 1930 г. Брошюру по поручению Молотова помощник секретаря ЦК А. Поскребышев разослал членам ЦК и ЦКК и наркомам со сроком пользования 2 недели. Несколько позже в «верхах» было признано целесообразным развести эту связку: по Союзному бюро меньшевиков с 1 по 9 марта 1931 г. прошел открытый судебный процесс, на котором свидетелем выступил председатель ЦК ТКП Кондратьев (Процесс контрреволюционной организации меньшевиков (1 марта – 9 марта 1931 г.). Стенограмма судебного процесса. Обвинительное заключение, приговор. М., 1931). На уровне закрытого судебного разбирательства коллегией ОГПУ было «разукрупнено» и дело ЦК ТКП: основная группа арестованных осуждена коллегией ОГПУ в конце января 1932 г., другая во главе с П. А. Садыриным – несколько раньше.

Однако в дальнейшем ходе следствия Н. Д. Кондратьев и другие арестованные прямую организационную связь с лидерами правого уклона в ВКП(б) отрицали, хотя, вероятно, в неоформленном виде на уровне индивидуальных контактов она, как показывают протоколы допросов, существовала. Недаром один из депортированных большевиками за границу экономистов, Б. Д. Бруцкус в письме Е. Д. Кусковой, вместе с которой в 1930–1932 гг. он организовывал кампанию протеста западной интеллигенции в защиту Кондратьева, Чаянова и их товарищей, выражал уверенность, что «нашим узникам худшее не грозит, и что воззвание явится к тому дополнительной гарантией. Я думаю, что правая оппозиция скоро победит Сталина, и их тогда освободят».

Кстати, аналогичную уверенность в скором падении Сталина и приходе к власти в стране «мягких» большевиков – Бухарина, Рыкова, Томского – еще раньше высказывал в письме тому же адресату и один из теоретиков республиканско-демократического лагеря российского зарубежья тех лет, бывший посол Временного правительства в США Б. А. Бахметев. «Этот год или будущий должен быть отмечен падением Сталина, которое, по всей вероятности, сыграет в истории России такую же роль, как значение падения Робеспьера, – читаем в этом его письме, написанном 29 марта 1929 г. – Вы помните, мы обсуждали, произошел ли Термидор в русской революции? Я говорил, что нет. Теперь для меня падение Сталина будет Термидором».

«У правых уже нет вождей, – отмечал он далее с сожалением, но в то же время подчёркивал, – чего и не требуется: нужно лишь, чтобы история покончила со Сталиным, как с последним оплотом твердокаменности; тогда власть останется в руках мягких максималистов – Рыкова, Калинина и К°, которые подобно термидорианцам будут пытаться нести дальше большевистское знамя, но фактически будут игрушкой жизненной стихии, уступая и колеблясь под давлением жизни и партийных низов, требующих приспособления и примирения. Послесталинский период власти слабых большевиков, мне представляется, будет периодом, когда жизнь действовать начнет в положительном смысле, а не только как отрицательная стихийная сила, как она действовала до сих пор, и когда опять-таки под номинальной крышкой слабой большевистской власти внутри русского тела будут нарастать и откристаллизовываться те группировки и бытовые отношения, которые в известный момент властно потребуют перемены правящей верхушки и создадут исторические силы и исторические личности, которым суждено будет внешне положить конец большевистскому периоду и открыть следующий».

Воспроизведённые наблюдения и выводы автора письма характеризуют его как трезвомыслящего политика, базирующего свое видение конкретной исторической ситуации, в которой находилась наша страна в конце 20-х – начале 30-х гг. XX в., при всестороннем учете действия объективных законов общественного развития. Будучи маститым исследователем в области гидравлики, гидроэнергетики, теоретической и прикладной механики, Б. А. Бахметев предстает перед нами как энциклопедически эрудированный мыслитель, великолепно разбирающийся не только в отечественной и всемирной истории, но и в смежных общественных науках, таких, как социология, социальная психология, футурология.

Сравнивая политическую обстановку в России накануне так называемого «великого перелома» с тем, что было в 1921 г., когда, по его меткому выражению, «Ленин вводил НЭП», понимая последний «только как известную временную тактическую меру», Бахметев правильно заявлял: «Сейчас положение другое. Для всякого настоящего коммуниста, – развивал он свою мысль, – сделалось ясным, куда по-настоящему ведет НЭП; потому НЭП надо приостановить, как это фактически и сделал Сталин в прошлом году. Новый полномерный коммунизм – единственный оставшийся для правоверного коммуниста путь. Отойти от него, делать то, что желает правый уклон, – верно квалифицировал Борис Александрович, – это значит признать, что коммунистическая карта бита. Это значит вступить на путь ликвидации революции как таковой. Вы скажете, – обращался он к адресату, – правоуклонисты этого не ощущают. Я скажу: вероятно, нет. Пути человеческой массовой психологии, как она развертывается в исторических событиях, в большинстве случаев развертываются в областях неосознанных и недодуманных до конца. Термидорианцы, которые положили конец терроризму, всего меньше думали покончить с господствующими якобинцами: наоборот, им казалось, что их путь единственный, которым можно спасти положение правящей партии…».

Обращает на себя внимание меткая оценка Б. А. Бахметевым сторонников правого уклона в ВКП(б)