Становление советской политической системы. 1917–1941 годы - Димитрий Олегович Чураков

с письмами Сталина В. М. Молотову, в которых проблемам следствия по делу «контрреволюционной трудовой крестьянской партии и группировок Суханова – Громана», позднее разграниченного как минимум на три взаимосвязанных судебных процесса, уделялось серьёзное внимание. Оно показывает, что Сталин зорко следил за ходом следствия по протоколам допросов и в определённой степени направлял его. Однако с легкой руки публикаторов писем в советской литературе стало расхожим мнение о том, что именно он разрабатывал сценарий процессов, писал их «ноты», не только был идеологом процессов 1930–1932 гг., но и оперативно руководил ими, а также придумывал «показания», которые следовало получить у арестованных. Нынешнее состояние источниковой базы, доступной для беспристрастного (а не заданного) освещения, не позволяет определить, чего в цитированных оценках роли «вождя народов» больше – исследовательской объективности или дани сиюминутной политической конъюнктуре.

По вопросу же о том, существовали ли в эти годы оппозиционные по отношению к тогдашнему режиму политические организации в стране, положение с источниками несколько лучшее. Помимо следственных материалов ОГПУ весьма существенную информацию содержат органически вошедшие в научный оборот труды так называемых «невозвращенцев», в особенности хорошо известные современному читателю работы Н. Валентинова (Вольского) «Новая экономическая политика и кризис партии после смерти Ленина» и «Наследники Ленина».

Более того, фонды русского исторического архива в Праге, созданного отечественными эмигрантами первой постреволюционной волны, сохранили для нас поистине уникальные материалы частной переписки, в которых они обменивались информацией о событиях на родине, получаемой по разным каналам, обсуждали самые злободневные вопросы как внутриполитического, так и внешнеполитического положения СССР, в том числе репрессии ОГПУ против интеллигенции, «показательные» судебные процессы над ее отдельными группами. Некоторые из эмигрантов (Б. Д. Бруцкус, Е. Д. Кускова, П. А. Сорокин) активно участвовали в организации протеста выдающихся западных ученых и деятелей культуры против большевистского произвола в отношении своих российских коллег.

Из работ Н. Валентинова отечественные историки впервые узнали о существовании в Москве с конца 1922 г. по середину 1927 г. интеллигентского нелегального кружка меньшевиков, нареченного ими самими «Лигой объективных наблюдателей». Для ранненэповской Москвы такой кружок не являлся чем-то из ряда вон выходящим. «Были ли еще другие кружки, подобные нашему?» – спрашивал Н. Валентинов и отвечал: «Кажется, были – один эсдековский, другой – кадетский». Нечто подобное констатировал и побывавший летом 1925 г. в Москве Н. В. Устрялов. Рассказывая о своих московских впечатлениях, он подчёркивал, что «общественное сознание ушло в маленькие домашние кружки, где за чаем ведутся долгие беседы о сегодняшнем дне, о завтрашнем, о будущей России, о русской культуре, о Европе, американизме и т. д. И за этими беседами услышишь и вдумчивые анализы, и полёты изящной фантазии и философии пережитого, и зачатки каких-то грядущих идеологий». Не только по срокам существования, но по персональному составу его наиболее активных участников (В. Г. Громан, Н. Н. Суханов) и, что особенно важно, по идейным установкам, изложенным в коллективно разработанном меморандуме «Судьба основных идей октябрьской революции», «Лигу объективных наблюдателей» можно считать (разумеется, с известной долей условности) своеобразной предтечей другого подпольного сообщества интеллигентов-меньшевиков, которое по следственному делу спецслужб того времени сначала значилось группировкой Суханова – Громана, а в конечном счете на судебном процессе, состоявшемся весной 1931 г., фигурировало как дело по так называемому «Союзному бюро меньшевиков».

Никаких упоминаний преемственности между Лигой наблюдателей и меньшевистскими объединениями последующих лет в публикациях Н. Валентинова нет. Не названы им и те участники Лиги, которые к моменту издания работ могли быть еще живы. Последнее автор объяснял страхом повредить им. Думается, что по той же причине он воздержался указывать и на генетическую связь Лиги наблюдателей с группировкой Суханова – Громана.

Более доверительно высказывался по этим вопросам Н. Валентинов после того, как он стал в 1930 г. невозвращенцем, в письмах своей старой знакомой, видной публицистке-эмигрантке, представительнице русского политического масонства Е. Д. Кусковой, в чьем семейном фонде Русского исторического архива в Праге (ныне так называемой «Пражской коллекции» ГАРФ), фонде ее и мужа, профессора С. Н. Прокоповича, сохранились чрезвычайно интересные документы. Первые сведения на сей счет содержит письмо, написанное 2 июля (без указания года, но, судя по тексту, не ранее 1931 г.). «То, что произошло с Громаном и другими, до сих пор не дает мне покоя, – вспоминал Валентинов. – Во время этого процесса я абсолютно спать не мог – дошёл до такой точки, что прямо хоть отправляйте в психиатрическую больницу. Ведь до моего отъезда за границу – в самом конце декабря 1928 г. – все эти «заседания» происходили у меня! Ведь всех этих людей я постоянно видел, знал, что они думают, и вдруг… Покаяние с таким унижением… Ужас в том, что очень большое количество лиц вело себя на допросах более чем скверно, но ужаснее то, что вся среда будущих арестованных уже с начала 1927 г. кишела тайными сотрудниками ГПУ. Только здесь, например, я узнал, что один очень милый профессор, который часто приходил ко мне в редакцию и с которым я, не стесняясь, болтал, как и другие, просто «сексот» – секретный сотрудник… Среди моих знакомых абсолютно нет ни одного, кто не был бы арестован: от Букшпана до Кафенгауза – все».

В цитированном отрывке обращают на себя внимание два момента. Во-первых, из контекста письма можно заключить, что хотя в нем в качестве подвергшихся репрессиям упоминаются исключительно участники бывшей «Лиги наблюдателей» (В. Г. Громан, Л. Б. Кафенгауз, Я. М. Букшпан, Э. Л. Гуревич (Смирнов), П. Н. Малянтович), но коль скоро речь идет о «всех этих заседаниях», которые до самого конца 1928 г. происходили у Валентинова, имеются в виду не встречи участников Лиги, прекратившиеся еще в 1927 г., а «всех тех людей», что оказались на скамье подсудимых в открытом процессе по делу более поздней «Контрреволюционной организации меньшевиков». К этой организации до своего отъезда за рубеж имел касательство и сам автор письма, хотя его в числе лиц, причастных к ней, на процессе не фигурировало. Одинаково уничижительно характеризуя не только в письмах, но и в своих позднейших книгах поведение на процессе своих товарищей, в особенности В. Г. Громана, корреспондент Кусковой, тем не менее, справедливости ради отмечал, что последний все-таки «на суде ни слова не произнес о «Лиге наблюдателей».

Кстати, точно также вел себя в отношении Лиги и другой главный обвиняемый – Н. Н. Суханов. А П. Н. Малянтович, значившийся в числе лиц, привлечённых к процессу, на допросе 23 апреля 1931 г. наряду с этим не только не признал себя виновным в принадлежности к нелегальной меньшевистской организации, но и заявил, что «даже о существовании ее не знал».

Спрашивается, почему, давая столь детальные показания о своей деятельности в составе позднейшей «контрреволюционной организации меньшевиков», Громан и Суханов ни словом не обмолвились о «Лиге наблюдателей»? Ответить на этот вопрос помогает сюжет о «сексотах», затронутый в приведённом фрагменте письма Н. Валентинова. Исследователи, считающие Трудовую крестьянскую партию, Промпартию, нелегальные организации бывших меньшевиков, эсеров, а также связанных с ними кооператоров типа Н. В. Некрасова и П. А. Садырина мифами ОГПУ, обосновывают эту версию главным образом самооговорами, которые выбивались заплечных дел мастерами этого ведомства у обвиняемых. При этом они почему-то забывают, что «сексотовская» информация, которой располагали чекисты, существенно упрощала процедуру получения признаний у многих арестованных. Мифы, былые и современные, сопровождающие трагическую тему политических репрессий советского прошлого, только тогда уступят свое место исторической правде, когда исследователи получат доступ ко всем документам того времени, в том числе и к делам надзорного производства спецслужб, и когда тема эта перестанет служить полем для сведения счетов – межличностных, групповых, классовых, конфессиональных, национальных и иных.

Однако вернемся к цитированному письму Н. Валентинова Е. Д. Кусковой. Наряду с отмеченными в нем нашёл отражение сюжет, касающийся связи оппозиционно настроенных внутренних сил страны с российскими эмигрантами, их политическими организациями, связи, квалифицировавшейся в те годы в качестве едва ли не самого тяжкого политического преступления. «Последние несколько месяцев я до позднего часа, – сетовал автор письма адресату, – сижу только за писанием книжки о пятилетке – современной экономике. Ведь я, – переходил он от жалоб к саморекламе, – что называется, от Адама знаю эту самую пятилетку – ни одного заседания ВСНХ и Госплана я не пропустил в Москве, когда обсуждалось все, что сюда относится. И для характеристики ее эволюции и вырождения в современную пятилетку я располагаю материалами, прямо доставленными оттуда. Жалко, что некоторые материалы нельзя опубликовать, не выдавая этим тех, кто их мне сообщил».

Факт, упомянутый корреспондентом Кусковой, весьма показателен. Если невозвращенец-одиночка без должного заработка, буквально перебивающийся случайными литературными заработками, на свой страх и риск устанавливает быстро контакты со своими бывшими сослуживцами в «советских верхах» и получает от них по соответствующему каналу связи в данном случае планово-экономические материалы конфиденциального характера, а затем, судя по дальнейшей переписке, и регулярную информацию о событиях на родине, то для российских эмигрантских групп, и тем более таких экономически