Становление советской политической системы. 1917–1941 годы - Димитрий Олегович Чураков

Как уже отмечалось, их лидеры – Бухарин, Рыков, Томский – вслед за Кондратьевым, Чаяновым и другими отстаивали эволюционный путь развития крестьянского хозяйства с постепенным охватом последнего всеми видами кооперации. Но в отличие от первых и даже наперекор им правоуклонисты не мыслили такого эволюционного развития без коммунистической монополии на власть, полагая, что при диктатуре пролетариата могут иметь место и две и три партии, «но только при одном условии: одна партия будет у власти, а остальные в тюрьме».

Да и внутри монопольно правящей партии их лидеры были не прочь насадить столь же жесткие порядки. Вот что, к примеру, говорил с трибуны XV съезда ВКП(б), отвечая на критическое выступление Л. Б. Каменева, А. И. Рыков: «Тов. Каменев… должен был бы не жаловаться на то, что несколько человек при острейшей открытой борьбе оппозиции против партии посажены в тюрьму, а признать, что по “обстановке”, которую оппозиция пыталась создать, сидят очень мало. Я думаю, – заключил он, – что нельзя ручаться за то, что население тюрем не придётся в ближайшее время несколько увеличить».

А в вопросах аграрно-крестьянской политики правые уклонисты в пику Н. Д. Кондратьеву. А. В. Чаянову и другим высказывались за усиление так называемого «классового подхода». Их лидер Бухарин едва ли не первым среди членов Политбюро ЦК ВКП(б) почти за полтора месяца до XV партийного съезда выдвинул лозунги «усилить нажим на капиталистические элементы… перейти к форсированному наступлению на капиталистические элементы деревни».

Но, несмотря на это, в дальнейшем по мере нарастания накала борьбы за власть в большевистских верхах Кондратьев, Чаянов и их коллеги становятся генераторами идей правой оппозиции, источником фактических систематизированных и проанализированных данных, которые служили аргументацией для таких идей. Н. Д. Кондратьев, думается, не преувеличивал, когда на допросе 4 октября 1930 г. отмечал, что идеологическое воздействие на лидеров правых он и его коллеги оказывали посредством личных бесед, выступлений на заседаниях, написания по просьбе того или иного партийного работника специальных докладных записок, справок и т. п. «Таковы, например, мои записки и доклады, записки и доклады проф. Юровского и других, – конкретизировал ученый. – В результате всего этого ряд идей экономической политики, таких, как идея положительной оценки рыночных методов воздействия на с[ельское] хозяйство, значения развития с[ельского] хозяйства и, в частности, индивидуального с[ельского] хозяйства для роста всего народного хозяйства и для экспорта, идея ослабления материального бремени, лежащего на с[ельском] хозяйстве, идея равновесия народного хозяйства и умеренности, реальности темпов индустриализации, мобильности капитальных вложений и т. д., постепенно стали общими как для правого крыла ВКП(б), так и для ТКП». Тем не менее и здесь он счел «необходимым оговорить, что указанные взаимоотношения между ТКП и правым уклоном ВКП(б) были все же лишены организационной оформленности, совершались в порядке личных связей и для правых коммунистов существование ТКП оставалось неизвестным».

Весьма близки к идейно-политическим позициям Кондратьева, Чаянова и их коллег были воззрения теоретика сменовеховского течения, весьма популярного среди как интеллигенции российского зарубежья, так и той, что жила и работала в СССР, профессора Н. В. Устрялова. Будучи после возвращения на родину арестованным, в ходе следствия на вопрос о том, как он мыслил развитие нашей страны в условиях НЭПа, Николай Васильевич отвечал: «Я представлял себе дело таким образом, что на основе НЭПа создается государство крепкого мужика с элементами государственного капитализма и политической формой Советской власти. Если впоследствии коммунистическая партия будет чинить препятствия развитию этого государства, история заставит ее подчиниться или уйти, уступив место другой власти, столь же крепкой и централизованной, но лишенной воли к социализму. Впрочем, я думал, что этого не случится, так как найдутся коммунисты, способные проявить надлежащую историческую «гибкость». 1927–1929 гг. наметили конкретную группу таких коммунистов – группу Бухарина – Рыкова. В 1929 г. развернулось социалистическое наступление и шли острые разногласия в партии. В моей статье «Здесь Родос» имеется известная фраза: «Пока Бухарин говорит, мы можем молчать!». Я не верил в успех наступления и считал, что возвращение к НЭПу – неоНЭП – является единственным выходом из трудностей».

Показательно и то, что Н. В. Устрялов признал, что 1928–1929 гг. были временем расцвета его термидорианских взглядов на внутреннее развитие СССР.

Организационная разобщенность оппонентов была на руку Сталину и его окружению. Используя ее, они не только расправлялись с ними порознь, но нередко прибегали к дискредитации одних политических оппозиционеров устами других. Не случайно, что кампанию идейного преследования выдающихся отечественных экономистов-аграрников начал на исходе 1927 г. один из вождей «новой оппозиции» Г. Е. Зиновьев, назвавший их сменовеховцами и внутренними устряловцами. А в следующем году вскоре после апрельского Пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) Кондратьева и его сторонников громил лидер правого уклона Н. И. Бухарин, усмотревший в рекомендациях ученых относительно сбалансированного развития промышленности и сельского хозяйства страны совершенно откровенную кулацкую программу, «решительный сдвиг от индустриализации в сторону окулачивания страны».

При подобного рода выпадах со стороны лидеров антисталинских внутриболыпевистских группировок надеждам Кондратьева, Чаянова, и их единомышленников на то, что «правые группы партии в известный исторический момент (через 4–6 лет) в борьбе с левыми группами для своего усиления будут стремиться расширить свою социальную базу и в той или иной степени блокироваться с ТКП как с наиболее советской из непролетарских общественных группировок СССР», сбыться было более чем проблематично. Но даже в этих условиях, как признавал на следствии Н. Д. Кондратьев, поскольку создавались точки пересечения между идеологией правых коммунистов и членов ТКП, последние, естественно, «поддерживали правых коммунистов в текущей работе с максимальной энергией и служили таким образом базой для укрепления правого крыла ВКП(б) уже как бы организационно».

Общеполитическая ситуация в стране на рубеже 1920-х и 1930-х гг. складывалась так, что ни у оригинальных, базирующихся на глубоком и разностороннем обобщении опыта эволюции крестьянского хозяйства, а также места и роли в этой эволюции самодеятельной хозяйственной организации мелких товаропроизводителей – кооперации идей Чаянова, Кондратьева и других отечественных ученых, ни тем более у эклектических суждений Бухарина и его сторонников достаточно весомых шансов на осуществление не оказалось.

Поражение Бухарина и его группы было предопределено не только контролем Сталина над мощным партийно-государственным аппаратом, но и большой заманчивостью его установок «форсированного скачка» для партийных низов, части рабочих, а также бедных и некоторой части средних крестьян, для формирующейся в те годы новой советской интеллигенции, которой старые «спецы» представлялись помехой в их карьере. Идея «подхлестнуть клячу истории» находила отклик у многих истинных патриотов, увидевших в ней путь превращения России, пусть и большевистской, в великую мировую державу.

Из опубликованного нами письма М. Рафаила И. В. Сталину можно заключить, что взгляды лидеров правого уклона поддерживали некоторые партийные и иные функционеры среднего звена. Но сталинская правящая верхушка, как видно из ответа самого Генсека на это письмо, зорко следила за политическими настроениями во всех звеньях партийно-государственного аппарата и решительно пресекала любые проявления политического инакомыслия.

Думается, прав был руководитель Республиканско-демо кра ти ческого объединения российских эмигрантов П. Н. Милюков, когда, сравнивая политическую ситуацию в СССР конца 1920-х – начала 1930-х гг. с той, которая существовала после гражданской войны, подчёркивал, что «теперь картина иная. Власть усилилась чрезвычайно. Она имеет силу там, где даже царская власть не имела: становые и урядники не держали деревню так цепко, как держат ее советские эмиссары».

Немаловажным фактом, который влиял на ход и исход идейно-политической борьбы в верхах правящей партии, были личные качества лидеров противоборствующих группировок. Показательно, что даже предрекавший Сталину скорое падение Б. А. Бахметев вынужден был признать его явное превосходство не только над своими соратниками, но и над теми, кто возглавлял так называемый «правый уклон в ВКП(б)». В цитированном выше письме Е. Д. Кусковой он писал: «Вопреки всему, что слышу, я лично думаю, что Сталин искренний коммунист. Он далеко не так глуп, как о нем пишут… его речи и заявления, кстати, становящиеся все более и более резкими, на десять голов выше по логике и аргументации, чем все, что исходит от других его коллег. Я понимаю, что он мало образован, и убежден, что он не столь глубокий коммунист в смысле теоретико-философском, но я остаюсь при мнении, что по темпераменту и по настроениям и по традициям он определенный и неисправимый большевик, его способности к практической политике и приспособлению несомненны, однако он не может перейти и не перейдёт известных пределов, где он будет чувствовать и знать, что коммунизму кладется фактический конец».

Касаясь дальше того, что большинству людей, участвующих в исторических событиях, не дано осознать их до конца, он возвращается к характеристике Сталина и утверждает: «Только отдельным, более чутко мыслящим и видящим вождям дано видеть глубже и лучше, и я не могу отказать Сталину в той способности предвидения и анализа, которой не замечаю ни у Рыкова, ни у других