Просто шли по дороге звери… - Наталья Захарцева (Резная Свирель)

Верь даже в липкий, мясистый страх, лишь бы не жить без веры. Всё на земле обернётся в прах. Смерть носит плащ тореро, веер и дерево кастаньет. Слышишь, собаки воют. Небо трясёт на рогах атлет с бычьею головою, пилит по шее его пила зубьями крыльев острых. В мире когда-то не будет зла. Мы превратимся в осты, норды и весты, золу костра, крови глоток горячий. Завтра, к несчастью, уже вчера, бедный мой, мёртвый мальчик.

Анубис

Вот Анубис. И он замёрз, рано встал, и дела табак. Под прицелом колючих звёзд он выводит гулять собак. И собаки спешат в кусты, лают, будят московский двор. Вот Анубис. Вчера простыл, горло, насморк.

Не приговор.

Древний бог, экспонат, музей, кто сказал, что богам легко? У Анубиса тьма друзей, все из древних, как есть, богов. Они славно умеют гром, звёзды, молнии

из ладош.

Солнце прячется под ребром. Начинается мелкий дождь, беспокойный, как новосёл или как молодой отец.

Получается – прямо всё, лето свистнуло, и капец?

Под ногами пружинит мох, по канону песок, но нет. И звонит Персефоне бог: «Персефона, ты где, мой свет?»

И везде он успел, пострел. Персефона пьёт кислый брют. «Ты вообще на часы смотрел? Осень шаркает к октябрю. Извини, собираюсь спать. Я в отъезде, привет Москве. И какой тебе, к Зевсу, парк, и какой тут, к Аиду, сквер».

Вот Анубис. И прав, и лев. На плече золотая нить. Отмечает, что в феврале надо будет перезвонить. Только лучше звонить с утра, достучаться чтоб до миров.

Повелитель целебных трав покупает жетон в метро,

где обычная толкотня, ни пустыни, ни пирамид.

Карта города, ночь в огнях.

Страж колеблется, страж звонит:

«Идунн, милая, ты опять замоталась? Печёшь пирог?

Не могу я тебя понять: то шарлотка, то Рагнарёк. Может, просто без глупых «но», раз и встретимся, что не так? Ах, ты ждёшь седовласых норн. Ну, до скорого, красота».

Вот Анубис, тугая плеть, пеленатель, слуга времён. И зачем ему молодеть, если вечно прекрасен он. Раздражает людской прибой, шум, бесючие сквозняки. У Остары бегут гурьбой неотвеченные звонки.

У неё, навсегда живой, в доме шумно, что в том кафе. И похрустывают ботвой десять кроликов на софе.

И не тянет запас карман, лунный лучик – в иголку вдень.

Хорошо, впереди зима, но в апреле Остарин день.

Вот Анубис звонит себе,

В доме холодно, сон горяч. Там ползёт за ним скарабей и летит соколиный плач.

А потом бог встаёт, и вот он выводит собак, как вдруг:

Персефона несёт свой мёд, Идунн – яблоки и компот. И Остара весну поёт.

И встаёт колесо на круг.

Золотые рыбы

Вчера мы узнали – нам больше никто не верит. Щедры мы на сказки да ходим всегда кругами.

Но тот же старик, возвращаясь на тот же берег, зовёт ту же рыбу.

А рыба давно другая.

С большими глазами пророков и чудотворцев плывут косяком к старику золотые рыбы, и он застывает. И тени кустов-уродцев в момент оживают.

Старик говорит: дары бы, желания бы и корыто бы мне всего лишь. Ну разве я вас не ловил, отпускал не я ли?

Дурачатся рыбы: ты больше нас не неволишь, к тому же,

за время и правила поменялись.

Теперь мы не рыбы, а солнце, луна и ветер. Теперь мы не рыбы, а длинные дни и ночи.

Помилуй же, старче, так долго живёшь на свете. Забавно услышать, что снова чего-то хочешь от моря, от камня, от удочки в божьей длани.

Подумай чутка и опять приходи с приливом.

От каждой играющей рыбы – по два желания.

Нам кажется, честно.

Нам кажется, справедливо.

Старик возвращается с моря – игрушка, пешка, ворчит про себя, мол, нашёлся я им даритель. Чего они будут просить, что за план глупейший?

А может, вообще перегрелся и рыб не видел?

А может, меня искушают какие духи, и надо бы к батюшке, пастору там и ребе. Конечно, я мог бы прилечь под бочок к старухе, да только старуха лет десять гостит на небе.

С приливом, конечно, спешит старикан обратно, туда, где ракушки и камушки в белой пене.

И так ему всё уже нравится, так понятно, что он даже пляшет немного от нетерпения.

Смеётся прозрачными кукольными смешками, а думал – совсем разучился за годы ада.

И рыбы смеются, обняв его плавниками, и шепчут ему что-то на ухо. То, что надо.

Теперь он не старче, а вечер, песок и утро.

Теперь он не старче, а ветер, луна и солнце, и море играет искрящимся перламутром. Старик улетает, история остаётся.

Идёт по тропинке красавчик, прямой, как спица. Идёт

по далёким мирам, от конца к началу.

Идёт прямо к раю, а там и его царица, она не ругает, она говорит: скучала.

Послушай

Послушай-ка, чего тебе скажу: ты человек, и дерево, и жук, и музыка красивая, и танец.

Ты маленький, всеобщий и ничей. Пойдём скорее к мастеру свечей. Недалеко, ты даже не устанешь.

Его каморка сразу за углом. В морозный день над ней дрожит гало. В весенний день над ней летают птицы.

Царит в каморке вечный полумрак. В плетёных сундуках хранится брак в надежде, что однажды пригодится.

Цитрин, аквамарин и аметист. И глаз-алмаз, и волос золотист, и волшебство такое, что завидно.

А если разрешишь себя обнять – проводит мастер в тихий особняк. Хозяева на стол поставят вина.

Невероятных призраков чета покажет сад, где пролегла черта, реальная, слепая и немая.

И этот сад, и этот пруд в саду, что ни попросишь – всё тебе дадут. Замри, как столбик, слово принимая:

– когда-то я был очень добрый маг. Тонул в огромном ворохе бумаг – в нём не одна душа уже утопла. Хотел понять, с какой звездой в родстве, откуда в людях возникает свет, причём не обжигающий, а тёплый.

И кто владеет им. И как суметь стать охра, терракота или медь. Мёд, аромат восточных благовоний. Чертил круги, обшаривал углы, держался цели, посещал балы, слегка теряясь на шикарном фоне.

Но я нигде ответа не добыл. И облака – кудрявые горбы – молчали. Их наездники молчали.

Забрёл почти за тридевять земель, где трижды навсегда конец зиме и трижды лету яркому начало.

Там древний храм, там воздух – молоко. На камне восседал старик-дракон и шумно ветер втягивал ноздрями. Сказал: а ты, мой мальчик, идиот. Ещё сказал: принцесса тебя ждёт вон в той красивой башне с янтарями.

На крыше флюгер, на ступеньках мох.

Чуть раньше я был очень добрый бог, но и богам объявлена отставка. Лежу на дне, ношу сатин и лён. Мир не на шутку перенаселён.

В нём без драконов теснота и давка.

Со стариком мы пили вкусный чай, дракона попросили – обвенчай.

С принцессой хорошо смотрелись в профиль.

Старик-дракон поведал не спеша, как вырастить в себе огонь и жар, как стать гвоздика, апельсин и кофе, ваниль и персик, масло и руда.

То знание я сыну передал. Теперь он мастер гильдии, законно.

И волос золотист, и глаз-алмаз.

Но мой секрет не для широких масс, тем более, не мой секрет – дракона.

Послушай лучше, что тебе спою: ты майский дождь, ты воробей и вьюн, набросок бога, тишина, цунами, алхимик, звездочёт и водовоз. Но от любви ты плавишься, как воск.

Внутри тебя негаснущее пламя.

Клод

Жил себе человек. Исключительно бородатый.

Ни в какие волшебные сказки не посвящён. Все решили, что умер, когда он пропал куда-то. А куда горожанину, правда, пропасть ещё? Раньше он возвращался домой, суетой обглодан. В ранней юности с местной красоткой крутил любовь. Не срослось ничего. Кстати, он представлялся Клодом. Лет пятнадцать назад проколол, не подумав, бровь. Слушал джаз вечерами, в квартире развёл клоповник. Непригоден для быта, всегда с корабля на бал. Так-то в целом плохого никто про него не помнил. Так-то, в принципе, жалко, конечно, что он пропал.

Поскорбели с неделю, поцокали языками. Через месяц забыли, ты знаешь, старик, дела.

* * *

Клод выходит на берег, садится на белый камень. И такая потом начинается Шангри-ла, и такой Неверленд получается на повторе, что киты приплывают