«Я мечтал быть таким большим, чтобы из меня одного можно было образовать республику…» Стихи и проза, письма - Артюр Краван

Буэнос-Айрес, чтобы быть несчастным – воспоминание, растянутое пивом – скумбриоцефал – я мечтаю о желудочной эволюции в Нью-Йорке – я ласкающий безумец – в моём воровском зрачке кошка сверкает когтями – и кирпич со старым голосом – художник, рисующий исключительно чистыми цветами – это как литератор, который постоянно чертыхается – прибор для мечтаний – я шёл за луной и смотрел, как она становится американской – время проходит, как исполин – действие солнца – плясать с бутылками и бочками – он не тот, кто может меня понять, потому что тогда он был бы мной – какая ты после каждого дождя? (умершая) – микробы музыки – я перестал спать – в этой деревушке, где больше нечего красть – его щёки ни о чём не раздумывают – этот юноша кажется ответственным – те молодые люди, которые задерживают – моя ненависть к труду – отравление любовью, похожее на отравление табаком – уподобиться сигарете – если бы только во мне видели швейного ангела, когда я штопаю носки – иногда так и хочется, чтобы матери побросали своих младенцев – у меня, в конце концов, и предрассудки есть! – приношу свою голову и жизнь – полноценный мужчина – Господи, я тебе ровня – сокровища грубости – ваш светловолосый исполин – отец и мать, вот забота! – я так преуспел, что даже боюсь, что меня раздавят на улице – я внушаю доверие – было бы непристойно отдыхать от совершенства – мне нужно поменять голову, а для этого придётся слушать много музыки – я безумно веселюсь – я олицетворяю мебель и игроков – Расскажите мне что-нибудь интересное – Мадам (необыкновенная глубина, смешанная с парижской лёгкостью и моей собственной шуткой) – Сцена линий на ладони – я купаюсь в золоте моих часов – я умею поблёскивать, как жемчужина: я вхожу в естественнонаучный музей или же отправляюсь рассматривать макеты Парфенона – Краван, Гольпеадор[179] – отдайте мне Ваш нос – Если Вы мне откажете, я брошусь под колёса луны – она дышит, как капуста – для художника живопись – это железистые выделения – среди образованных людей встречаются одни только богатые бедняки – я говорю на языках со своим собственным акцентом: я родился светлым блондином и постепенно стал брюнетом – эта книга определённо нашла своё место в современном переизбытке товаров – раз в год надо рисковать своим будущим – я с улыбкой смотрел на человека, вес которого за все эти годы ни на килограмм не изменился – мне остаётся только продать свой скелет естествоиспытателю или душу психологу —

нега слонов, романтика борцов

Меланхоличный людоед[180]

Разве не должен был Голос этого орга́на говорить мне о Боге?

Эге, Эге-гей! Hier bin ich![181] Это я! There I am[182]: двойное сердце, стократный лоб, розовый колосс и зеркало мира.

Ветерок, принесённый весной, как кит, я дышу тобой.

Пусть же придёт тот, кто осмеливается заявлять, что он похож на меня, и я плюну ему в морду. Я всё, всё, всё, вы слышите, всё, всё ведь, и я забываю. Я тот самый, кто смеётся над искусством прямо-таки с невообразимой силой – да хоть насрать на него могу, вот-вот, и как раз у этого циника <нрзб.> килограмм плоти в неделю (кстати, что вреднее: климат в Конго или гениальность?), и именно этот многочеловек преподносит вам стихи, которые вынашивал девять лет, как слона, и семь раз омывал в волнах сердца.

Мать моя – женщина крайне деятельная, увлечённая, любящая пошутить, энергичная, трудолюбивая, красивая и чуточку вульгарная; у неё холодный ум и горячее воображение, моя мать невысокая блондинка – была бедна —

Отец мой – темноволосый, среднего роста, с хорошими манерами, очень образованный, безбожный лентяй, страдающий угрызениями совести,

* * *

Я безумней всех безумцев, но я тот, кто я есть, младенец одной эпохи.

* * *

Фурор и фурия!

Я хотел бы смеяться, кусать прохожих, разрывать свои слёзы в клочья.

* * *

Прощай, суверенный папоротник Эйфелевой башни

* * *

Шатенки, брюнетки, блондинки и рыжие – я провёл языком по их ресницам.

На дорогах поднялся ветер, и прах Цезарей попал мне в глаза.

* * *

Я человек с самой красивой сущностью в мире.

Я потратил состояние. Я жил на двадцать сантимов в день.

* * *

Нет паренька добрее меня, но временами и я бы приходил в бешенство, если бы царь грыз ноготь у меня на пальце ноги.

* * *

В памяти у меня хранятся сто стран, а в душе я ношу с собой цвета тысячи городов…

* * *

Ты размечтался, милый мой, меланхоличный людоед?

Призраки лета, химеры весны,

                    грустный-прегрустный атлет,

Для тела опасно слишком долго мечтать и видеть сны.

* * *

Мать моя? Пусть хоть умрёт! У меня нет времени

Химеры весны, призраки лета

И дни, когда был я пловцом, неужели

Прошли? Я стал целомудренней и обалделей

Сокровища грубости, я чувствую вас ещё где-то.

Химеры весны, призраки лета

И дни, когда был я пловцом, неужели

Прошли.

Я стал целомудренней и обалделей.

Сокровища грубости, я чувствую вас ещё где-то.

* * *[183]

у меня есть все привычки и все предрассудки на свете // Я был счастлив и страдал от любви; меня обожали, и я почти умер от любви к женщине, потому что прокручивал в голове всё то, что я скажу судьям, когда убью её. Я стал рогоносцем с болью в сердце и с элегантным безразличием парижского супруга[184].

Артюр Краван

Письма

Письма к Мине Лой

1.

Нью-Йорк, 12 июля <19>17

Милый друг,

Хорошо ли ты спала?

Артюр Краван

2.

Томс Ривер, 20 июля 1917

Нынешняя пятница

Милая моя,

Я всё ещё не могу прийти в себя и до сих пор не очень понимаю, что со мной произошло: я упал со звезды или с дерева? Я очутился на новой орбите, и там я чувствую себя как маринованный лук в банке. Я бегаю, ем, плаваю, и такому дикарю, как я, это на пользу. Но должен признаться, что скучаю по тебе… и даже сильнее, чем ты можешь вообразить, так что только ради тебя я собираюсь вернуться