«Прощание славянки». Символ русской армии - Владимир Васильевич Соколов

class="p1">Агапкин относился к джазу так же серьезно, как к симфонической музыке. Именно в этом и крылся секрет быстрого и легкого переключения с классики на джаз и наоборот. Агапкин делает ряд переложений музыки Гершвина, Цфасмана, Ашкенази. Привнесение в репертуар джазовой музыки открывало новые неизвестные доселе возможности духового оркестра. В оркестре появляются и новые инструменты: банджо, гитара, аккордеон, саксофон. Выделилась целая джазовая группа. Дух творческой серьезной работы царил в ней. Джаз дал возможность выходить на более продолжительные и смелые импровизации, активнее использовать переклички инструментов. Стало обычным, скажем, соперничество или «дуэли» двух инструментов. И хотя в общий репертуар оркестра вошло не так много джазовых композиций или переложений (основу составляла по-прежнему классика), все же и они привнесли в исполняемую музыку новые своеобычные краски.

Издавна замечено – не самое важное, в каком жанре сочиняется и исполняется музыка, лишь бы она была хороша. Жанр, в котором работает композитор или который избирает исполнитель, скорее всего, зависит от склада характера.

Василий Иванович делает новые и новые оркестровки в джазе. Были пробы и эксперименты. «Камаринская» Глинки, «Жизнь артиста» Штрауса и многие вещи Дунаевского, Минха пробуются в джазовой манере. Но композиторский замысел при этом оркестром, воспитанном на классической музыке, не нарушался. Использовались отдельные джазовые элементы, ритмы. Именно поэтому естественно воспринимался шедший следом в концертной программе, допустим, финал 4-й симфонии Чайковского.

Однако вернемся к беседе с Георгием Николаевичем Прусаковым – старейшиной агапкинского оркестра, как величают его товарищи.

Как звучал джаз и легкая оркестровая музыка у Агапкина, можно судить по одному лишь факту, рассказанному Георгием Николаевичем.

Шел 1938 г. В Кремле предстоял очередной правительственный прием. Нужно было пригласить оркестр с танцевальным репертуаром. Об агапкинском оркестре знали как о духовом. На пластинках агапкинцы записывали и фокстроты, и вальсы, и разные вещи в танцевальных ритмах. Выяснилось, что есть в оркестре джазовая группа. Так что открылись новые возможности оркестра.

Прослушали раз-другой. Остались довольны и репертуаром и игрой. Итак, выбор однозначно пал на оркестр Василия Ивановича.

– И вот мы, – оживляется пуще прежнего Георгий Николаевич, – в своей парадной одежде комсостава с портупеями, отутюжены, в гордом, приподнятом настроении явились в Георгиевский зал Кремля.

Во время первой же игры в перерыве, когда оркестранты сошли с эстрады, подходит ко мне Василий Иванович и говорит полушепотом:

– Жорж (так звал меня Агапкин), Жорж, здесь на вечере присутствует один человек, он попросил ему саккомпанировать.

– Можно попробовать, – отвечаю, не подозревая, кто же этот человек.

И тут вижу: подходит к нам Климент Ефремович Ворошилов, протягивает мне руку, улыбается:

– Давайте знакомиться, Ворошилов.

Я слегка оторопел, но не растерялся, жму руку, говорю:

– Здравствуйте, Климент Ефремович, вас знает вся страна. Чем вы нас порадуете? (А про себя подумал, грешным делом, наверное, пение-то у него домашнее, не больше.)

И вдруг Ворошилов вынимает клавир – Чайковский, ария Германа из «Пиковой дамы» – и с ходу как начал петь чистейшим драматическим тенором «Я имени ее не знаю…». Потом следом другую арию – «Прости, небесное созданье» и, наконец, не дав опомниться, «Что наша жизнь…» в си мажоре, и как взял верхнее си – десять потов с меня сошло. И уже дальше на «бис» романсы Чайковского, Рахманинова… Вот вам и маршал Ворошилов, думаю. Да ведь он из луганских слесарей, а каков певун!

Не раз еще приглашался в Кремль Агапкин со своим оркестром. Не раз его рослая статная фигура замирала в напряженном ожидании готовности оркестра. Волевой жест руки, и начиналась работа, которую можно уподобить ваянию прекрасного…

Новые вершины

Предвоенные годы, о которых мы рассказываем, отмечены многими интересными делами и замыслами. Василий Иванович работает неистово. Репетиции, концерты, поездки к детям в пионерские лагеря…

Вот он идет по запорошенной снегом февральской Москве 1938 г. На сей раз не на концерт. Его пригласил комендант Кремля принять участие в комиссии по усовершенствованию музыкальной части боя часов Спасской башни. Стало быть, Василию Агапкину доверено довести до совершенства, насколько возможно, по собственному слуху бой кремлевских курантов, по которым все советские люди сверяют свое время и чей мелодический звон возвещает порой миру о начале событий исторической важности. Конечно, это небольшой эпизод из биографии композитора, но он интересен тем, что прекрасным, неповторимым звучанием главных часов страны мы обязаны и этому человеку.

На предвоенный период жизни композитора падает сочинение целого ряда музыкальных произведений, из которых наиболее интересны «Встречный марш для кавалерии», «Монгольский марш». Последний написан в 1939 г., когда милитаристская Япония напала на дружественную нам Монголию в районе реки Халхин-Гол. Советский Союз ответил немедленной помощью Монгольской Народной Республике. И опять в который раз мы видим глубокое сострадание композитора чужой боли, потребность высказать свое чувство солидарности с народами, страдающими от агрессии и сражающимися за правое дело.

В процессе работы над маршами его больше увлекала не фанфарно-триумфалъная сторона этого музыкального жанра, а строгая, боевая. Марш, считал композитор, сопровождает не только парадное печатание шага с бунчуками и лирами – 120 шагов в минуту по брусчатке. Его сила проявляется и в солдатских буднях, и во время длительных переходов, и в моменты отдыха перед боем. Тогда он нужен, как хлеб и вода. Устал солдат, валится на землю, давит снаряжение, болят, не идут ноги, засыпает солдат на ходу. Позади долгие версты пути. Что может придать новые силы, поднять дух солдата? Музыка, песня, марш. История доказала это. Марш в бою, на привале, в походе, как родник богатырского духа, как надежная опора в тяжелом испытании.

Новые произведения композитора с их ярко выраженным героико-эпическим звучанием, пронизанные русскими народными напевами, написанные в традициях русской военной музыки, органично вошли в репертуар оркестра. Агапкин работает над партитурами, готовится записать марши на пластинки…

И вот откатились сражения на Халхин-Голе. Разгромлены японские милитаристы. Наступило мирное время и на монгольской земле. В свои права вступил год 1940-й. Кто знал тогда, какая беда стучится в наш дом! Май 1940-го был таким же, как всегда, мирным и цветущим. А для 56-летнего Агапкина – особенно волнующим, у него родился сын Игорь. И думалось только о хорошем, и казалось, что он все сможет, что все преодолеет.

Время донесло до наших дней запись голоса Василия Ивановича (к сожалению, единственную). Это было звуковое письмо, посланное 21 сентября 1940 г. из Кисловодска в Москву своему 4-месячному сыну в день его рождения (Игорь родился 21 мая 1940 г.). Голос крепкий, низковатый и сильный, таким я его себе и представлял по описанию тех, кто слышал его. Он