«Прощание славянки». Символ русской армии - Владимир Васильевич Соколов

не нарушало гармонии красок, плавности звуков, тихой радости южных вечеров. Надолго ли снизошла такая благодать, никто не знал и знать не хотел. Природа, люди отдыхали… Это состояние передалось и Василию Ивановичу, когда он в числе многочисленных слушателей с нетерпением ждал выступления духового оркестра.

Но был у Агапкина при этом еще и свой «корыстный» интерес. Посещая парки, где играли оркестры, родственные его коллективу, он стремился как дирижер извлечь для себя пользу, что-то заимствовать, уловить новые тенденции, разнообразие динамических нюансов.

…Оркестр заиграл. И вдруг, о чудо, слух Агапкина стал упиваться соло валторны. Она говорила с ним, как умудренный жизнью человек – о самом сокровенном. Мелодия лилась плавно, без резких всплесков и падений, но с внутренним эмоциональным напором. Звучание валторны напоминало тихий говор двух влюбленных в лунную ночь, вызывая у слушателей ответное чувство волнения и сопереживания.

После концерта Василий Иванович подошел к автору удивительных звуков – валторнисту Николаю Назарову и предложил ему прямо, без обиняков:

– Хотите в Москву? Ко мне в оркестр.

Музыкант засмущался и, наверное, смутился бы еще больше, если бы знал, кто ему это предлагает.

– Я ведь недавно в оркестре, – как бы оправдываясь, сказал Назаров.

– Подумайте и скажите. Я буду здесь неподалеку.

Агапкин не стал хвалить молодого музыканта, но чувства, вызванные в нем игрой, не могли не передаться Николаю. Он уже готов был ответить согласием, но не знал, насколько все сказанное серьезно. И лишь чуть позже, когда ему шепнули, что говорил он с Агапкиным, автором знаменитой «Славянки», сказал твердо и кратко: «Согласен». Что еще мог он сказать? Все было ясно без слов, да и не все в эту удивительную в его жизни минуту можно было выразить словами.

Василий Иванович уехал. Перед самым отъездом Могилевич рассказал ему о Назарове, что играл он и в духовом оркестре в Краснодаре, и в «Левобережной опере». Отзыв дирижера еще более укрепил мнение Агапкина о молодом музыканте.

Назаров доработал сезон (Василий Иванович позаботился об этом) и приехал в Москву, где был по-отечески встречен дирижером, будто они знали друг друга не первый год…

Василий Иванович делал для некоторых музыкантов исключение – давал возможность подрабатывать в театрах, отпуская по такому случаю с репетиций пораньше. Касалось это, однако, лишь тех, кто не нуждался в дополнительных репетициях, за кого дирижер был спокоен. Коле Назарову он сказал сразу: «Буду разрешать вам играть в симфоническом оркестре». И Назаров играл вечерами в Театре Немировича-Данченко.

Агапкин ценил хороших музыкантов, оберегал их, буквально лелеял. И очень опечаливался, когда не мог им помочь в чем-либо житейски необходимом. Крайне трудно приходилось тогда с жильем. Николай Михайлович вспоминает такой эпизод. Многие музыканты оркестра не имели вообще никакого жилья, некоторые из них ютились под лестничной клеткой в доме по Б. Кисельному переулку. Был такой знаменитый трубач, ученик и последователь Василия Ивановича, Павел Садовский. Виртуоз, исключительно тонкий музыкант. Время сохранило сложное соло на трубе Садовского в вальсе-бостоне «Мой друг» П. Скворцова, записанного на пластинку в исполнении оркестра Центральной школы ОГПУ под управлением В.И. Агапкина. И сейчас невыразимо трогает нежный, плавный, словно на одном дыхании плач трубы. Садовский жил тогда тоже под лестницей.

Николай Михайлович с грустью вспоминает, как Агапкин говорил ему:

– Сходи за Пашей, Николай.

А Николай отвечает откуда-то снизу:

– Ищу, ищу его под лестницей.

Все вынесли эти сильные люди. Они мало обращали внимания на свой быт, на то, в чем одеты, что едят. Их жизнь поглощало дело, и оно держало их в собранном, боевом состоянии духа.

Годы спустя Павел Владимирович Садовский стал заслуженным артистом республики, солистом оркестра Большого театра Союза ССР. Жил в полном достатке, но, как и раньше, не материальное благополучие было для него главным. Оставался таким же скромным тружеником, как, впрочем, и все музыканты из той закаленной испытаниями и нуждой «корчагинской» когорты, у истоков которой стоял Агапкин.

В то время Назаров готовился к поступлению в консерваторию, и Василий Иванович занимался с ним, как со своим сыном. На всех госэкзаменах присутствовал лично. После поступления Николая на Военно-дирижерский факультет продолжал свое отеческое наставничество.

Сам Назаров выразил свое отношение к тому, что сделал для него Василий Иванович, скупыми, но емкими словами: «Он поставил меня на ноги…» За этим скрывалась, разумеется, не только забота о его образовании, перевод из Ростова в Москву, но и, что не менее важно, – каждодневная, порой изнурительная работа учителя с учеником. Работа, которая научила его многому. Она воспитывала, давала заряд, формировала личность… Разве могли пройти бесследно трудные и долгие, но всегда насыщенные творческой атмосферой репетиции. После них никого из музыкантов не оставляло чувство приобщения к подлинному искусству, удовлетворенность от сделанного. Дирижер стремился к тому, чтобы отшлифовать талант каждого, умело используя его в разнообразной палитре всего оркестра.

Назаров с особой страстью рассказывает о репетициях того времени – видно, надолго запали они ему в душу.

Долготерпеливый в процессе занятий, Василий Иванович дотошно отрабатывал с оркестром каждый такт, каждый звук, с предельной серьезностью подходя к любому музыкальному произведению. По 10–15 раз повторял, казалось бы, уже готовый материал. До тех пор, пока наконец не удавалось воплотить задуманное, точно выстроить художественный образ. И тогда он начинал улыбаться уголками губ, а из глаз словно летели искорки.

Оркестру во главе с Агапкиным были по плечу крупные полотна русских классиков – Глинки, Мусоргского, Бородина, Рахманинова, Римского-Корсакова… Музыка героико-эпического плана в исполнении агапкинского оркестра звучала драматично, возвышенно, с передачей мельчайших оттенков. Она рассказывала слушателям о величии богатырской силы и духа, без которых нельзя представить себе истинного гражданина и патриота Отечества. Гражданственность звучания была свойственна всему репертуару оркестра.

И еще одну деталь выделяет среди множества прочих Николай Михайлович, вспоминая о репетициях. Агапкинский темперамент и чувство ритма. Он не любил навязчиво-резкий ритм. Всю сложнейшую ткань произведений, исполняемых оркестром, пронизывал прежде всего внутренний ритм. Ритмическая основа проявлялась не за счет внешних эффектов. Убери даже ударные инструменты – большой барабан, «чарли», тарелки – все равно ритм сохранится. Например, марш «Славянка» в исполнении агапкинского оркестра, который записан на пластинку и переиздан фирмой «Мелодия», звучит чрезвычайно мягко. Вместе с тем отчетливо ощущается сильно сдерживаемая могучая ритмическая основа. Это достигалось высоко развитым у дирижера чувством меры, культурой, жизнепитающими корнями которой были прежде всего симфоническая и фортепианная музыка русских и зарубежных классиков. Ритмический строй тщательно отрабатывался для каждого произведения, за которое брался дирижер.

Помнится Назарову эпизод, как дирижер задавал нужный ритм отдельным инструментам. Агапкин взял первую попавшуюся