Амнезия. Мой не бывший - Иден Хол

Но вместо того, чтобы сплести пальцы, я мягко беру Илью за запястье и подвожу ближе, кладу его ладонь на теплую рельефную поверхность натурального дубового слэба.

– Ты выбирал их сам, помнишь? – задаю вопрос и накрываю ладонь Ильи своей. Прижимаю к поверхности, пусть почувствует эту фактуру, что так сильно ему понравилась в прошлый раз.

Илья чуть облизывает губы и ведет рукой по панели, раздвигает пальцы, словно тактильно впитывает эту текстуру, скользит. Ведет вверх, словно это тело любимой женщины.

Это тактильный якорь. Илья трогал это дерево и испытывал сильные эмоции, разум может не помнить факта, но подсознание склеит эмоции сквозь время. Соединит их в одну точку и вызовет ассоциации.

– Похожа на ту, что у меня дома, – говорит пораженно, – и в то же время другая. Ты была у меня?

– Была, – отвечаю честно. – Ты привозил меня показать, какое дерево тебе нравится, после чего мы ездили к поставщику, чтобы смотреть и трогать.

Это не совсем правда, точней только ее часть. И мне сейчас невероятно сложно смотреть на то, как Илья вновь и вновь облизывает пересохшие губы. Меня саму бросает в жар, потому что возле той панели, что у него дома, мы щупали не только дерево.

Мы не могли оторвать рук от тел друг друга, целовались до исступления, срывали одежду и занимались любовью прямо там, в прихожей.

Это очень сложно было бы забыть.

Мне хочется в это верить.

Но я не подсказываю, он должен почувствовать и вспомнить это сам, тогда это будут его воспоминания, а не навязанные и сконструированные из чужих слов.

Воронов замирает и стоит несколько бесконечных минут.

– Полин, я ничего этого не помню, – произносит потухшим голосом. Будто сейчас, когда он не видит меня, ему легче раскрыться и быть совсем не строгим начальником, а просто человеком.

Мне хочется ответить «я знаю», но глупо выдавать не мой секрет.

– Совсем? – я беру его руку и отрываю от панели, наблюдая за реакцией.

– Совсем. Начиная с финала выставки, – отвечает и смотрит куда-то в очках, и я не вижу его глаз, как и половины лица. – Мы много времени проводили за проектом? – спрашивает внезапно.

– Да, довольно много. Ты хотел знать все до мельчайших деталей.

– Тогда могу я тебя попросить, только пусть это останется строго между нами.

– Конечно.

– Я хотел бы… – вдруг прерывается он на полуслове и ведет рукой по волосам, нервным жестом поправляет габаритные очки.

– Что ты хотел, Илья? – я перехожу на «ты», потому что он хочет попросить что-то важное. Между нами уже треснул лед, и это второй важный шаг. Доверие!

Оно возрождается само собой, на интуиции и ощущениях.

– Никому не говорить, что я веду себя странно и разглядываю проект, как в первый раз, – заканчивает он и мне кажется… нет, уверена, что не эти слова собирался произнести первоначально. – Прикрой меня.

Совсем не то.

Но чувствуя его такую нехарактерную мягкость и уязвимость в этот момент, я не могу толкнуть его дальше. Не могу обмануть доверие, которое едва заработала.

– Прикрою. Конечно. Я очень быстро введу вас в курс дела.

Воронов кивает в ответ и резко разворачивается, будто хочет разбить неловкость, словно стеклянной стеной внезапно вставшую между нами.

– А водопад? – указывает на другую стену, – тот, что возле моего стола, стена воды по камню, да? – вновь проблеск и не понятно с наших обсуждений или из презентации на выставке.

– Да, она должна быть именно здесь. Мы собирались поехать выбирать камень у поставщика, ты хотел мрамор «Ночной шторм», а я предложила оникс.

– Да? Почему оникс? – вновь замирает в середине помещения, я чувствую волнение, вижу, как чаще вздымается его грудь.

– Это очень редкий сорт камня, называется «Вулканический закат». Он теплый на ощупь.

– Камень? Теплый?

Как же меня захлестывает все новыми волнами этого доверия. У Ильи Воронова как владельца строительно-девелоперского бизнеса не было ко мне столько доверия. У моего Ильи было!

Мое сердце бьется уже возле горла, пульсирует в подрагивающих пальцах, когда я вновь беру его руку, сплетаю наши пальцы и сжимаю их.

– Теплый, – подтверждаю почти шепотом, потому что от волнения у меня почти пропал голос.

А Илья делает следующую поражающую меня вещь, он кладет на наши сцепленные руки вторую ладонь и медленно ведет кончиками пальцев по моей кисти от костяшек до запястья. Я стою и смотрю на этот невероятно интимный жест, и в душе такая буря эмоций.

Он словно вспоминает меня на ощупь как тот слой дерева, что плавил своими горячими пальцами. Я тоже плавлюсь, едва не падая.

Мой Илья… он ведь совсем рядом.

Воронов внезапно отдергивает руку, будто обжегся и резко снимает очки со своего лица. Растеряно смотрит на меня с таким взглядом, будто сам не понимает, что происходит.

А потом вдруг поворачивается к огромному панорамному окну, занимающему две стены, тянет меня за руку прямо к нему. В самый угол между прозрачными как слеза стеклами.

Ведь если в него встать, создается ощущение полета. Город пульсирует жизнью далеко внизу, горизонт поперек перерезают московские высотки, даже здания, построенные Ильей отсюда видно. А над головой бескрайнее утреннее небо.

Мы вот так стояли здесь вдвоем!

Любовались этим видом!

Днем.

Ночью.

Утром встречали рассвет!

В этом пустом бетонном помещении, где нет абсолютно ничего. Были только мы!

И то, что между нами!

– Илья? – мой робкий голос отражается от уходящих ввысь окон.

Илья смотрит бесконечно долгим взглядом в горизонт, потом поворачивается, глаза его темные, зрачки расширенные, и я чувствую дрожь в его теле, которая передается мне через руку.

– Полина, почему я… – обрывается. Замирает.

Ну? Что?!

Медленно моргает, пьяно опуская ресницы. Еще. Хмурится.

И вдруг берется за голову и заваливается плечом на стекло, с мукой на лице сползает по нему на пол, и я вместе с ним.

– Ммм, – сквозь стиснутые зубы.

– Илья? Что с тобой? Илья?!

Глава 23

Полина

– Ничего, сейчас… – прикрыв глаза отвечает Илья, губы бледные, брови сведены. Ему больно. – Сейчас пройдет.

Я забываю про все на свете, конспирацию, барьеры, что возведены между нами. Мои ладони на его скулах, я не могу оторвать рук, будто боль способна перетечь ко мне. Забрала бы ее, если бы могла.

Между нами будто бы вмиг сократилась дистанция, сотканная из забытого прошлого.

Потому