Молот Пограничья. Книга VIII - Валерий Пылаев

что раньше: тощий и прямой, с руками за спиной. Будто профессор из московской академии, который только что показал аудитории наглядный материал — и теперь готовился дальше читать свою лекцию.

— Полагаю, вы видели достаточно, судари. — Голос звучал ровно и монотонно, без тени эмоции — даже Лора по сравнению с Годуновым показалась бы образцом неподдельного сочувствия. — Я изо всех сил старался обойтись без лишних жертв, но, боюсь, это было невозможно. Люди полковника Урусова сражались отважно, однако они не в силах противостоять моей армии.

В пещере воцарилась тишина — абсолютная, гробовая, но оглушающая сильнее любого грохота. Телохранители императора смотрели в камень под ногами. Руевит не шевелился — застыл вместе с хозяином неподвижной громадой из кресбулата и стали, и только блеск в прорезях шлема выдавал скрытую под броней ярость. Солдаты и гридни один за другим опускали штуцера, и только Жихарь все еще целился в почти неподвижную фигуру в полумраке, будто забыв, что пуля не сможет навредить тому, кого здесь нет.

— Моя армия атаковала древнюю твердыню, — снова заговорил Годунов, — которую защищали самые опытные и отважные люди во всей Империи. Атаковала — и победила.

Старик сделал долгую, почти театральную паузу. Нарочно тянул, давая словам не просто упасть, а лечь каменной кладкой. Фундаментом той жути, которую он еще только собирался сказать — и к которой готовил нас заранее.

— Разумеется, никому бы не пришло в голову направить орудия крепости на город. Орешек сопротивлялся недолго — едва ли полчаса.

— Зачем⁈ — Голос императора зазвенел, едва не срываясь в писк. Слова вырвались прежде, чем его величество успел подумать, что Годунов не может его услышать. — Борис Федорович, ради Матери — объясните, чего ради вы…

Бесполезно. Годунов смотрел мимо нас — черные провалы скользили по пустоте, и послание, произнесенное далеко отсюда черт знает где, продолжало звучать. То ли надгробной речью, то ли похоронным набатом над теми, кто нашел в себе достаточно отваги, чтобы схватиться с почти неуязвимыми тварями, плюющими алым огнем.

Годунова не беспокоила участь людей — и уж тем более его не беспокоило, что мы чувствовали, стоя в этой проклятой пещере среди пустых клеток и мертвых бесов.

— А теперь, когда вы имели возможность убедиться в могуществе моих созданий, — Старик чуть склонил голову, — позвольте объяснить, зачем я занял город. Ответ прост: мне нужно было продемонстрировать, что может армия, где обычных людей со штуцерами и картечницами сменили те, кому не страшны ни клинки, ни пули, ни даже магия — самое могучее оружие Одаренных. Надеюсь, вы впечатлены, судари. — Годунов едва заметно улыбнулся. — И еще больше надеюсь, что мои условия не покажутся вам…

— Условия? — Голос Меншикова загремел из-под брони волота. — Старый огрызок собирается торговаться⁈

— Увы, мне пришлось пойти на крайние меры. — Годунов будто услышал — а может, заранее знал, что кто-нибудь не выдержит. — Будь у меня чуть больше времени, я наверняка сумел бы лично убедить его величество, что мои исследования не только пополнят кладезь знаний российской науки, но и послужат отечеству.

Император молчал. Его лицо побелело, а пальцы сжались в кулаки так, что костяшки побелели. Орешек был не просто древней крепостью, а щитом, который веками стоял между Пограничьем и Тайгой.

И этот щит только что разлетелся за полчаса.

— Ваше величество! — Годунов порыскал глазами — не видя, но угадывая, где может стоять государь. — До меня неоднократно доходили слухи, что вы мечтаете о реформе армии. Мечтаете превратить славный, но безнадежно устаревший механизм в нечто новое.

Что-то на лице императора изменилось. Страх никуда не делся, но под ним шевельнулось другое — быстро, почти незаметно, как тень среди деревьев в ночной Тайге. Мелькнуло и ушло, но я успел заметить.

Старик знал, куда ударить. Может, знал задолго до того, как император позволил себе вслух мечтать, как станет штамповать херувимов в какой-нибудь засекреченной министерской лаборатории.

— И если так — новая армия уже перед вами, судари. — Годунов обвел рукой пустоту, будто бесы стояли тут же, за его плечом. — И она, как и я, готова служить отечеству. Я предлагаю… Нет, я прошу у вашего величества возможности исправить свои ошибки и искупить вину перед короной. Все, что я создал — создано ради России. И если потребуется доказать это — я докажу.

Император не отворачивался. Где-то за моей спиной волот Меншиков едва слышно лязгнул броней. Будто набрал воздуха, чтобы сказать что-то — но так и не сказал.

— Клянусь, — голос Годунова стал еще тише, почти превращаясь в шепот, — одно слово государя — и страна получит армию, подобной которой не владел и никогда не будет владеть ни один из европейских монархов. Мне понадобится всего лишь…

Глава 14

— … и поэтому я убежден, что нам в первую очередь следует проявить осторожность, — продолжил генерал.

Его фамилию я так и не сумел удержать в голове — зато помнил, как он встретил Щитом магическую атаку беса. Отважно, но безрассудно. Видимо, это оказалось весьма доходчивым и полезным уроком — раз уж его сиятельство сам заговорил об осторожности.

Впрочем, наверняка об осторожности совсем иного рода. А вовсе не той, что заставляет разумного человека не лезть на рожон, пока над головой носятся бесы, по самые рога наполненные аспектом Хаоса. Генерал имел не так уж много опыта сражений с неуязвимыми и могучими таежными тварями — точнее, вообще не имел.

Зато штабных сражений, похоже, провел немало — поэтому и говорил пространно, витиевато и весьма убедительно. Вот только за все пять с лишним минут — я даже не поленился засечь, глядя на часы на стене — так и не выдал ничего хотя бы отдаленно похожего на предложение или план.

— Один час промедления может стоить десятков, а то и сотен жизней. Но и поспешив, мы непременно совершим ошибки, исправить которые уже не получится, — снова заговорил генерал. — Так или иначе, решать не мне. Хвала Матери, с нами здесь тот, чье слово способно усмирить созданий Годунова.

Все тут же уставились на императора. Я молча усмехнулся — его сиятельство весьма изящно намекнул, кто тут главный, не забыв при этом потешить государево самолюбие, которому за последние несколько недель не раз изрядно досталось.

И сейчас император мог пылать жаждой мести… а мог и думать