Генерал Карамба: Тень Кукулькана - Алексей Птица

кроме побелевших костей, которые разнесут муравьи и скроет листва. Мы растворились в сельве, уходя домой, и я шёл молча, чувствуя, как усталость наваливается на плечи, как каждый шаг отдаётся болью в ногах. Я стал излишне жесток, это правда, но и меня никто не собирался щадить. Если я остановлюсь, если позволю себе хоть минуту слабости, меня сожрут, и не только джунгли.

А сейчас передо мной стояла слишком сложная цель, чтобы отвлекаться на что-то другое. Чем быстрее я покончу с войной, тем больше жизней я сохраню на будущее. На моё будущее и на будущее моих детей. Я надеялся, что это не пустые слова. Иначе, зачем я тогда сюда попал, спрашивается? Ради чего я убивал и рисковал, если в конце меня ждёт только пустота?

Тем временем мы вышли на знакомую тропу, и воздух стал легче, не таким густым и спёртым, как в глубине джунглей. Селение показалось впереди на следующий день: дымок над хижинами, голоса женщин, крики детей. Я почувствовал, как внутреннее напряжение постепенно уходит. И только когда я увидел Ишчель, стоявшую у входа в нашу хижину, я позволил себе выдохнуть. Она была беременна, и уже на восьмом месяце. Живот её выступал вперёд, придавая всем движениям ту особую плавность, которая бывает только у женщин, носящих ребёнка. Шёл уже 1894 год, и ей скоро пора рожать. Я подошёл, обнял её, чувствуя, как она прижимается ко мне, и на мгновение забыл о войне, о боях, о крови. Только её тепло, только её дыхание.

— Ты вернулся, — сказала она тихим голосом, и в нём слышалась усталость и радость одновременно.

— Вернулся, — ответил я, гладя её по голове, и добавил, — я надолго.

Она кивнула, и я знал, что она не станет спрашивать о том, что я делал в джунглях. Она знала, что я вернусь, как настанет малейшая возможность, и ждала. Мы постояли так немного, и я поцеловал её в лоб, чувствуя, как внутри меня поднимается волна теплых и нежных чувств, которые трудно объяснить словами. Только потом я отпустил её и направился к хижине Верховного жреца.

В хижине жреца, как и всегда, царила темнота и духота, смешивающаяся с резкими запахами, исходящими от разных трав и кустарников. В углу догорали угли, освещая лицо старого Иш-Маса, который сидел на циновке перед огнем и перебирал сухие листья. Увидев меня, он поднял голову и долго смотрел мне в глаза, не говоря ни слова. Тишина в хижине казалась плотной, почти осязаемой, нарушаемая лишь треском догорающих углей и дыханием старого жреца.

— Ты пришёл, Барра-Юм, — сказал он наконец, и голос его звучал глухо, как из-под земли. — Я знал, что ты придёшь.

— Конечно, Иш-Мас, я всегда прихожу, когда мне нужна твоя помощь, — сказал я, садясь напротив него. — Война идёт тяжело, и воинам нужна вера. Мы раньше об этом не говорили, все всё понимают, но единого мнения нет. Я пришёл к тебе, чтобы сказать, что Культ Кукулькана должен возродиться. Без него мы проиграем эту войну.

— Ты хочешь, чтобы я помог тебе объединить людей под культом Кукулькана? — спросил Иш-Мас, и его глаза сверкнули в полумраке, отражая угли. — Но ты сам католик, Барра-Юм. Как ты можешь говорить о языческом боге?

— Я не говорю о нём как о боге, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Я говорю о нём как о символе, который может объединить наши племена. Ты сам знаешь, что без веры воины не выстоят. Они могут сражаться за меня, за свою землю или семьи, но когда придёт время самого тяжёлого боя, им нужно что-то большее. И это большее — вера в Кукулькана. Я могу верить во что угодно: в Христа или в Кукулькана, но моя вера не поведёт в бой моих воинов майя, которые далеки от неё. А вот вера в Кукулькана даст им то, что не сможет дать вера в меня как вождя. И я это хорошо понимаю.

Жрец долго молчал. Тишина в хижине становилась плотной, почти осязаемой, только угли потрескивали в очаге да где-то за стенами слышались ночные голоса джунглей. Затем он заговорил, и его голос стал мягче, но с оттенком осторожности, почти робости.

— Ты страшный человек, Барра-Юм. Очень страшный. Я боюсь тебя. Тебя уважают воины, тебя любят наши женщины. Ты сумел пробудить дух Кукулькана, и он всегда держит свои крылья распростёртыми за твоей спиной. И в то же время ты чужой всем, и католикам тоже. Кто ты, Барра-Юм? Скажи.

— Кто я? — усмехнулся я от столь неожиданного вопроса. — Да я и сам не знаю, кто я. Воин, что попал совсем не туда, куда хотел. Да и не собирался я никуда попадать, ни в сельву, ни в Мексику, ни в прошлое. Но я уже здесь, и значит… — я приблизил вплотную своё лицо к лицу жреца, чувствуя, как его дыхание касается моей кожи, — и значит, я свой. Как для вас, так и для креолов Мексики. Свой среди чужих, чужой среди своих.

Я отстранился, и жрец смотрел на меня долго, изучающе, словно впервые видел. Он перебирал жухлые листья в руках, и его пальцы, сухие и жёлтые, как старая бумага, дрожали. Затем он произнёс медленно, с трудом подбирая нужные слова.

— Хорошо, Барра-Юм, я помогу тебе. Но ты должен понять одно: древние боги не терпят лжи. Если ты станешь использовать их имя только для того, чтобы вести людей в бой, они отвернутся от тебя, и тогда ты останешься один. Ты готов к этому?

— Я всегда готов, — сказал я, чувствуя решимость, смешанную с горечью. — Я пойду в пирамиду и буду молиться Кукулькану, чтобы он направил мою волю и дух в нужную сторону. Я сделаю всё, что требуется, даже если я чужой. Даже если моя вера не моя. Я сделаю это, потому что у меня нет выбора.

Жрец медленно кивнул, и его голос стал звучать тише, почти шёпотом.

— Тогда иди. Я буду ждать тебя, когда ты вернёшься, тогда мы и начнём. Но помни, Барра-Юм, — он поднял на меня свои старые глаза, — если ты ошибёшься, ты проиграешь не только эту войну, ты потеряешь и себя. И тогда ни Кукулькан, ни твой Христос тебе не помогут.

Я поднялся, чувствуя, как слова жреца оседают глубоко в душе, и