Развод с князем. Хозяйка доходного дома - Лилия Тимолаева

— И не говорите, что князь пытается разрушить дом.

— Макар Ильич.

— Что?

— Вы сейчас составляете список того, что мне нельзя делать?

— Да.

— Длинный?

— С вами получается длиннее обычного.

К девяти утра я знала главное.

Предложения получили девять из двенадцати.

Еще трое решили уйти после разговоров с соседями.

Князя никто не видел.

Поручений с его подписью никто не получал.

Посредник говорил осторожно: «есть возможность», «освободилось несколько квартир», «если хотите избежать неопределенности».

При этом он знал, кто внес годовую плату.

Знал условия скидки.

Знал, что после досрочного расторжения люди рассчитывают вернуть остаток.

И почему-то пришел именно к ним.

— Эти сведения были в княжеской конторе, — сказал Степан.

Мы сидели над списком.

— И у вас.

— Я ему не давал.

— Я знаю.

— И у жильцов.

— Каждый знает про себя. Не про остальных.

Степан взял карандаш.

— Значит, князь.

— Значит, источник имел доступ к общему списку.

— Вы тоже решили разговаривать как Макар Ильич?

— Похоже.

— Плохо на вас влияет.

Во дворе кто-то повысил голос.

Потом другой.

Я встала.

— Что там?

Степан выглянул в окно.

— Началось.

— Что?

— Народное управление домом.

Во дворе стояли человек пятнадцать.

Не собрание.

Никто их не звал.

Они просто постепенно остановились возле арки, обсуждая вчерашние уведомления.

Варвара Егоровна спорила с женщиной, жившей этажом выше.

Савельев стоял у входа в булочную в рабочем фартуке и пытался одновременно слушать всех.

Мирон Саввич находился немного в стороне.

Марфа пришла позже и сразу встала рядом с Варварой.

— Я вам говорю, — заявила Варвара, — сегодня побегут двенадцать, завтра еще двенадцать, потом все будут спрашивать, почему крыша течет, когда денег уже нет.

Женщина напротив возразила:

— А мне что делать? Ждать, пока они между собой судятся?

— Кто «они»?

— Князь с хозяйкой.

— Хозяйка здесь живет.

— А князь деньги получил.

— Так пусть он и возвращает.

— А мне у него жить не предложили.

Савельев вмешался:

— Так иди к тому, кто предложил.

— А ты останешься, потому что у тебя лавка.

— Я останусь, потому что мне покупатели сюда ходят.

— Вот именно. Тебе выгодно.

— А тебе должно быть невыгодно?

Я вышла во двор.

Разговоры стали тише.

Не исчезли.

И это было хорошо.

Мне не хотелось, чтобы каждый раз при моем появлении взрослые люди превращались в школьников перед учителем.

— Продолжайте, — сказала я.

Варвара Егоровна фыркнула.

— Уже продолжили без вас.

— Вижу.

Женщина, спорившая с ней, шагнула ближе.

— Аксинья Павловна, правда, что деньги нам возвращать не хотите?

— Неправда.

— Мирон Саввич сказал...

— Я сказал, что пока неизвестно, кто обязан возвращать, — вмешался он.

— Какая разница?

— Большая, если платить придется не ей.

— А мне все равно.

Я узнала ту же мысль, что слышала вчера.

И снова не могла назвать ее несправедливой.

— Вам нужна ваша сумма, — сказала я.

— Да.

— Я понимаю.

— Тогда почему не отдаете?

— Потому что прежде чем заплатить чужое требование своими деньгами, я обязана понять, мой ли это долг.

— Но дом ваш.

— Дом мой.

— Мы платили за дом.

— Вы платили прежнему владельцу.

Савельев громко сказал:

— Вот.

Женщина резко повернулась.

— А ты не вмешивайся.

— Я в своем дворе стою.

— Двор не твой.

— Зато булочная моя.

— Пока договор не закончится.

— Еще два года. Не дождетесь.

Несколько человек рассмеялись.

Напряжение немного снизилось, но лишь на секунду.

Мирон Саввич вышел вперед.

— Вы хотите сказать, что все двенадцать должны теперь идти к князю?

— Я хочу сказать, что Макар Ильич проверяет документы.

— Сколько?

— Сегодня.

— А потом?

— Потом каждый получит письменный ответ.

Варвара Егоровна скрестила руки.

— А если ответ будет, что платить должна она?

Она кивнула на меня.

— Тогда заплачу.

Люди заговорили сразу.

Я подняла ладонь.

— Но только тем, кто действительно имеет право на возврат по своему договору.

— Опять условия, — сказала женщина.

— Конечно условия. Это деньги.

— Для вас.

— Для всех.

Она покачала головой.

— Вы думаете о доме.

— Да.

— А мы о семьях.

— И правильно делаете.

Ответ ее разозлил.

— Очень удобно говорить, когда у вас пятьдесят тысяч после развода.

Во дворе стало тише.

Вот это уже было личным.

Не тайна.

Размер выплаты обсуждали даже на заседании.

Но услышать сумму от жильца оказалось неприятно.

— У меня действительно есть деньги, — ответила я.

— Так отдайте.

Варвара вмешалась:

— С какой стати она должна из своих отдавать то, что князь получил?

— Потому что она хозяйка!

— А когда князь хозяйничал, его никто во дворе не видел.

— Мне от этого легче?

— Аксинья Павловна, — сказал Мирон Саввич, — никто не требует, чтобы вы разорялись. Но поймите и нас.

— Понимаю.

— Нет, — сказала женщина. — Не понимаете. Для вас это цифры.

Вот тут я рассердилась.

Не на нее.

На себя.

Потому что совсем недавно сама именно так и считала жильцов: тридцать четыре квартиры, шесть лавок, процент занятости, срок возврата, городской сбор.

А потом постепенно узнала Варвару.

Савельева.

Марфу.

Мирона Саввича.

И теперь цифры требовали вернуть себе деньги.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда без цифр.

Все притихли.

— Если бы я была на вашем месте и внесла почти годовую плату человеку, который через месяц передал дом другому владельцу, а потом увидела судебный спор между ними, мне бы тоже стало тревожно.

Женщина смотрела настороженно.

— Если бы мне в этот момент предложили нормальную квартиру и сказали, что можно забрать остаток денег, я бы как минимум подумала.

— Вот.

— Поэтому я не стану никого уговаривать остаться.

Варвара резко повернулась ко мне.

— Что?

— Каждый, кто имеет право расторгнуть договор, может это сделать.

— Так они все уйдут!

— Не все.

— Откуда вы знаете?

— Не знаю.

— Тогда зачем разрешаете?

— Потому что я им не тюремщик.

— А дом?

— Дом должен быть таким, чтобы люди хотели здесь жить. Если единственный способ сохранить жильцов — удерживать их деньги или пугать потерей права на возврат, значит, у нас проблема хуже двенадцати пустых