Разрушитель - Григорий Грошев

черепно-мозговых травм. Мозг настолько сложен, что мы не знаем и десятой доли его возможностей. Многие области этого органа исследованы поверхностно, но выводы всё равно поражают. Например… Знаете ли вы, что одного точного удара по голове девушке достаточно, чтобы у неё полностью отнялась речь? Я мог бы даже область указать — но не буду. Девушек нужно беречь, а не бить.

У мужчин, к слову, такой уязвимости нет. Ещё из интересного: у самого мозга нет нервных окончаний — он не чувствует боль. Мигрень заиграла новыми красками, правда? Кстати, размер мозга никак не влияет на интеллект. Ну или почти никак. В общем, я мог бы прочитать целую лекцию о мозге, но некогда. Потому что безобидный на первый взгляд бросок гвоздём на некоторое время вывел Никиту из строя.

Бунтарь побледнел и зашатался, медленно сел на землю. Попытался подняться, но мог стоять только на четвереньках. Оказывать первую помощь сокамернику было некогда. Почему? Да потому что полицейские вышли из гипнотического забытья и попытались поднять тревогу. Больше всего тревоги вызвал Старый: он стоял возле решётки и дрожащей рукой подбирал ключ.

Я схватил его за плечо и рывком развернул. Ключи выпали. На меня смотрели глаза полицейского, полные страха. Что я сделал? Нанёс ему мощнейший удар в лицо, хоть мне и не хотелось. Но испуганный взгляд оказался обманом. Коп ловко заблокировал кулак моей правой руки, увернулся от левой и попытался нанести коварный удар в пах.

Однако, тело Грини само знало, как вести себя в драках. Голова рецидивиста сама устремилась в лоб полицейскому, а таз развернулся, чтобы колено не уничтожило семенной фонд. От удара у меня искры брызнули из глаз, а Старый зашатался, руки его разжались. Я тут же нанёс ему сильнейший хук справа. И вновь Старый зашатался, но не упал.

Лишь после мощного удара в ухо полицейский рухнул. Я испытал смесь разочарования и гордости. Но радоваться победе было некогда: на меня уже шёл Пловец. Он извлёк телескопическую дубинку, расправил плечи. Хотя Михалыч выжал на полную красный рубильник, сигнал тревоги, тот не сработал. В цеху стояла тишина.

— Врёшь, падла, — сказал Пловец, глядя широкими глазами на своего товарища. — Не уйдёшь, ирод окаянный. Ща я тебе рёбра пересчитаю…

Он сощурил глаза, бросил в сторону фуражку и расстегнул китель. У меня оружия не было, зато имелось бешеное желание выжить. Некоторое время мы присматривались друг к другу и держали дистанцию — но схватка началась. Пловец резко сократил расстояние между нами и нанёс рубящий удар по ногам. Я просчитал это движение и ловко отпрыгнул в сторону.

— Дай управление! — надрывался в голове Гриня. — Дай мне тело моё! Двух фараонов хочу замочить!

Я проигнорировал его призывы. Сам справлюсь! Пловец сделал ещё несколько резких выпадов, я получил ощутимый удар в кисть — зато смог перехватить грозное оружие. Тут должна быть лекция о телескопической дубинке — но я приберегу её для следующего раза. Тело Грини оказалось чрезвычайно ловким.

Пальцы цепко схватили оружие, я рефлекторно дёрнул дубинку — и вырвал её из рук. Михалыч развернулся и бросился бежать к решётке, что перекрывала спасительный путь в коридор. Он в несколько широких шагов домчался до неё, поднял с пола ключи. Резким ударом по лодыжке я сбил его с ног. Полицейский упал и застонал от боли. Я занёс дубинку, чтобы нанести решающий удар по голове. И замер.

— Гриня… — прошептал Пловец, рыдая. — Я ж тебя спас, Гриня…

Рука налилась свинцом. Метафора оказалась чрезвычайно точной. Одного удара было бы достаточно, чтобы раздробить череп. Но мне не хотелось убивать этого человека. В чём он виноват? Впрочем, Пловец вполне мог выдать нас. Извлечь из кармана пистолет — и выстрелить. Что тогда? Вдруг мимо меня пронёсся… Полицейский. Он со всей силы ударил Михалыча ногой по голове. Тот охнул и отрубился.

— Чего копаешься? — спросил коп голосом Никиты. — Раздевай его, ну!

Я оглянулся. Старый был не только гол, но и связан разорванной робой. И когда мой сокамерник всё это успел провернуть? Я принялся раздевать Пловца. Китель, штаны и ботинки снялись легко, а вот с рубашкой пришлось повозиться. Удар Никиты был чрезвычайно эффективен: в себя полицейский так и не пришёл.

— Эй! — прокричал узник-верзила. — А нас? Нас выпусти!

— Б-г подаст, — ответил бунтарь. — А я добавлю.

Пока я одевался, Никита разорвал мою робу и проворно связал Пловца. Да так, что любой мастер шибари умер бы от зависти. Рефлекторно я проверил содержимое карманов. Кошелёк, удостоверение, фотоснимок… А ещё тут обнаружилась зажигалка: большая, металлическая. Увидев её, Никита коварно улыбнулся.

— Поделись, — то ли попросил, то ли приказал он.

Бунтарь оторвал длинный кусок робы, протянул его к упаковке картонных коробок. Поджёг — и оставил тлеть.

— За мной! — крикнул он и бросился к решётке.

— Спаси! — снова заорал узник. — Вовек не забуду.

— Фуражки, — сказал я. — Ты забыл их.

Я пошёл за головными уборами. Один нашёлся легко, зато второй отыскался не сразу. Краем глаза я видел, как Никита подносит связку ключей к уху — и трясёт ею. Ещё раз. И ещё. Потом он выбрал нужный ключ и отпер замок. Махнул мне рукой, не оборачиваясь.

Я немного сомневался, но буквально секунду. Подойдя к тлеющей робе, я аккуратно затоптал дымящийся кусок — и отфутболил его подальше от коробок. Никита, кажется, этого не заметил — он почувствовал вкус свободы и побежал вперёд. Я бросился за ним.

— Решётку захлопни! — сказал он. — Да проверь.

Бунтарю повезло. Одежда Старого подошла ему идеально. А мне вещи Михалыча были явно велики. Брюки я перехватил толстый кожаным ремнём, китель и рубашка болтались, но хлопот не доставляли. Зато ботинки… Во время бега те болтались на ногах. Несколько раз я запнулся и едва не упал. Никита на меня не обращал ни малейшего внимания. Я с трудом догнал его в длинном коридоре и схватил за плечо.

— Так не пойдёт, — сказал я, протягивая ему фуражку. — Видишь, мне тяжело бежать. Как голова, кстати?

— Не помешала бы помощь, — пожал он плечами. — Я не целитель.

Словно по команде я почувствовал в ладони электричество. Провёл по рассечённой коже сокамерника — и та стала восстанавливаться на глазах. Вот это чудеса! Никогда не привыкну. Через несколько секунд о ране напоминали только следы