Парадокс истории. Как любовь к рассказыванию строит общество и разрушает его - Джонатан Готшалль

Графики Джейн Остин

Когда я высказываю такие идеи, люди обычно сопротивляются. Особенно это заметно среди любителей кино и литературы, которые очень хотят верить: искусство рассказа слишком тонкое или бунтарское, чтобы его можно было подчинить каким-то законам эстетики. Позвольте тогда рассказать, как я вместе с коллегами начал развивать подход, который на первый взгляд может показаться слишком простым.

В середине 2000-х я вместе с Джозефом Кэрроллом, Джоном Джонсоном и Дэном Крюгером приступил к масштабному исследованию классических романов викторианской эпохи – таких авторов, как Джейн Остин, Джордж Элиот, Чарльз Диккенс, и многих других. Мы разослали опрос сотням хорошо знакомых с темой людей: профессорам, аспирантам, изучающим викторианскую литературу, и авторам, публиковавшимся в этой области. Респонденты оценивали черты персонажей так, как если бы эти вымышленные люди были реальными.

Мы описали результаты в книге «Graphing Jane Austen: The Evolutionary Basis of Literary Meaning». Главный вывод касался того, что мы назвали «структурой противоборства»: ее можно считать таким же базовым строительным элементом рассказа, как крыша – для дома. При всем разнообразии этих романов, при всех различиях в характерах, поле и биографиях авторов, охватывающих столетие, – они делали поразительно похожий выбор в изображении персонажей. В целом викторианские романы показывают резко поляризованный вымышленный мир: «хорошие» люди (герои и их сторонники) и «плохие» люди (антагонисты и их союзники), оказавшиеся в конфликте. Как правило, герои стремятся к сотрудничеству и общему благу, тогда как антагонисты пытаются доминировать ради личной выгоды.

Когда мы опубликовали книгу, многие читатели были поражены. Не самим фактом – а тем, что команда ученых с докторскими степенями осмелилась заявить об очевидном. Ведь викторианские романы носят репутацию скрупулезных и занудных. Но мы были в восторге от результатов: они действительно показывают нечто необычное. Люди настолько привыкли к этой аномалии, что перестали ее замечать, хотя она находится прямо у нас перед глазами.

С одной стороны, это кажется само собой разумеющимся: несмотря на исключения, большинство историй строится по схеме «хороший – плохой» – от детских потешек до сочных сплетен, от древних преданий до священных текстов, от низкопробных реалити-шоу до отмеченных наградами документальных фильмов.

Вопрос в том, почему.

Команда проекта «Графики Джейн Остин» вдохновлялась работами антрополога Кристофера Бёма. В начале 2000-х он прославился тем, что показал: жизнь охотников и собирателей строилась вовсе не на принципе «каждый сам за себя», который многие привыкли связывать с дарвинизмом. Наоборот, в основе их быта лежала куда более мягкая этика общинности и равенства[177].

Главное правило их мира было простым: делай все, чтобы группа держалась вместе, и ничего – чтобы она распалась. Не сеять раздоры. Не загребать больше, чем положено (еды, внимания, партнеров). Силачам – не размахивать кулаками. Удачливым охотникам или красавицам – не задирать нос. В общем, надо быть хорошим парнем.

Конечно, у человека есть не только стремление жить в согласии, но и желание выделиться, обогнать других. Мы предположили, что структура конфликтов в историях – не только в викторианских романах, но и вообще в повествовании – отражает древнюю мораль охотников и собирателей. Жизнь в группе всегда требует баланса: личные интересы против интересов сообщества.

Главные герои историй – это те, кто умеет держать этот баланс. И когда личное вступает в противоречие с общим, герой в итоге жертвует собой ради группы. Злодей – наоборот. В терминах первобытной морали «плохой человек» – это тот, кто стабильно играет против команды и ставит свое выше общего.

Опираясь на наши исследования, специалист по коммуникации Йенс Кьельдгард-Кристиансен написал своеобразное руководство по созданию сильных антагонистов: «Эволюционная психология дает простую основу для образа злодея: он эгоистичен, склонен к эксплуатации и жесток. Он нарушает просоциальные нормы общества». А давая совет писателям, он добавляет: «Хороший антагонист должен быть гиперэгоцентричным задирой. Он должен угрожать социальному порядку и вызывать у героев праведное возмущение, чтобы подтолкнуть их объединиться, дать отпор и подтвердить свои ценности»[178]. По сути, он описывает архетипического злодея – того, кто в разных обличьях бродит по историям с самого начала человеческой культуры.

В основе злодея всегда одно и то же: он – тот, кто хочет нас разделить. Та самая эгоистка на работе. Игрок, который не делится мячом. Наглец, что выхватывает ваше парковочное место. Или убийца, затаившийся в кустах. Это тот, кто разрушает равенство и подрывает устои общества.

А кто такой герой? Само слово «герой» уводит нас в древность, где ценились мускулы и смелость. Но куда чаще настоящие главные герои воплощают не физическую силу, а моральные качества. Они редко бывают святыми – и не только потому, что святые скучны. Хороший герой – это тот, кто способен меняться. В писательских мастерских иногда говорят: главный герой – это «трансформационный персонаж». Антагонисты почти никогда не меняются. Герои – меняются. Чаще всего это моральный рост: от того, кто берет – к тому, кто отдает, от слепоты – к прозрению, от замешательства – к пониманию.

И вот так – во все эпохи и во всех культурах – повествование становится сценой вечной борьбы между «принцессами и тиграми». Герои стараются соединить людей в семьи, дружеские сообщества, общины. Злодеи ищут швы и стараются разорвать эти объединения. Каждая история разворачивается как гонка: кто выполнит свою задачу быстрее и сноровистее – принцессы или тигры? Ткачи или секачи?

В большинстве сюжетов герои с трудом, но побеждают. Однако сама великая битва между лучшими и худшими проявлениями человеческой природы не имеет конца. Поэтому архетипические герои и злодеи снова и снова возвращаются в истории – чтобы сражаться до скончания времен.

Истории создают племена

В книге «Графики Джейн Остин» мы утверждали, что умение рассказывать истории – как и другие формы искусства – глубоко связано не только с благополучием отдельного человека, но и всего племени. Истории помогают решать главную задачу: как поддерживать сотрудничество и сплоченность внутри человеческих сообществ. Мораль, которая присутствует в наших сюжетах, не просто отражает врожденные моральные установки – она их активно укрепляет.

Мы с коллегами в этом не одиноки[179]. В своей книге «Grooming, Gossip, and the Evolution of Language» приматолог Робин Данбар выдвинул идею, что человеческий язык изначально возник для пересказа историй – а именно для сплетен: кто следует племенным правилам, а кто нет. И хотя слово «сплетня» звучит пренебрежительно, ученые подчеркивают: именно сплетни помогают сообществу выполнять функцию этакой «полиции нравов». Если Данбар прав, то это