Парадокс истории. Как любовь к рассказыванию строит общество и разрушает его - Джонатан Готшалль

Позже Данбар исследовал способность историй сплачивать группы людей на биохимическом уровне. Он показал, например, что во время просмотра эмоционально сильного фильма наша нервная система выделяет эндорфины – те же самые вещества, которые играют ключевую роль в формировании привязанностей у людей и других приматов. После таких фильмов уровень эндорфинов повышается, и зрители ощущают большее чувство общности с окружающими[180]. Данбар заключает: сторителлинг действует так же, как любой другой вид искусства – например, пение или танец – а именно объединяет людей в группы, запускает в мозге химические механизмы «сцепления» и усиливает чувство солидарности.

Сегодня мы чаще всего «потребляем» истории в одиночку или в кругу семьи. Но стоит помнить: еще каких-то шесть веков назад, до изобретения печатного станка, почти все истории были устными – их рассказывали или разыгрывали перед собравшейся публикой. То есть история была прежде всего коллективным опытом, когда люди отправлялись в Историландию вместе, проживали одни и те же симуляции моральных конфликтов и попадали в один и тот же поток идей и эмоций.

Пока Данбар исследует нейробиологию историй в лаборатории, антрополог Дэниел Смит и его коллеги изучают их действие «в поле». В описанном в первой главе исследовании охотников-собирателей агта ученые проверяли гипотезу о том, что история возникла для того, чтобы закреплять нормы сотрудничества внутри группы. И выяснилось, не только, что агта высоко ценят умение рассказывать истории, но и что просоциальные послания из этих историй действительно влияют на поведение группы. Те общины, где были сильные рассказчики, лучше работали как сплоченные и гармоничные команды[181].

В духе пословицы «лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать» вся эта гипотеза воплощена в образе рассказчика народа койсан, который мы уже встречали в первой главе. Вглядитесь еще раз в то, какую общность он создал: он собрал людей вместе, плечом к плечу, мысль к мысли, и плетет нить повествования, наполненную уроками, которые помогут племени процветать. Я останавливаюсь на этом образе не потому, что он якобы показывает «примитивных» людей и «примитивное» поведение (койсан вовсе не примитивны). Я задерживаюсь на нем потому, что это абсолютно вечное выражение сути рассказа: его способности соединять отдельных людей в единое работающее целое.

Не мораль, а морализаторство

Рассказчики и критики, которые морщатся при одном упоминании «морали истории», на самом деле возражают против двух разных вещей. Во-первых, их раздражает тот банальный способ, каким обычно подается «мораль истории». Но нравоучительная история вовсе не обязана быть банальной и не должна внушать, будто наши этические дилеммы просты. Например, сериал HBO «Прослушка» многие критики считают величайшим телешоу всех времен. Но это еще и глубоко морализаторский крик боли и ярости по поводу того, как американская война с наркотиками развратила обе стороны конфликта.

И хотя сериалы про антигероев вроде «Во все тяжкие» и «Клана Сопрано» хвалят за сложное повествование, их этические послания столь же ясны и однозначны, как в любой средневековой назидательной пьесе. Из-за мучительной двусмысленности финального эпизода «Клана Сопрано» мы никогда не узнаем, что случилось с Тони Сопрано. Но одно совершенно ясно: Тони – плохой человек, и счастливого финала у него не будет. Возможно, он и переживет этот ужин, но остаток жизни проведет в состоянии страха. Точно так же «Во все тяжкие» заканчивается тем, что наркобарон и бывший школьный учитель Уолтер Уайт лежит с простреленным животом на бетонном полу, а на фоне звучит хит Badfinger 1971 года «Baby Blue». Первая строчка песни: «Похоже, я получил то, что заслужил».

Вторая причина, по которой многие рассказчики и критики считают, что выступают против «морали в истории», сама по себе глубоко морализаторская. Когда речь заходит об этическом характере историй, самыми придирчивыми моралистами в истории были в основном консерваторы (Платон в своем «Государстве», критик елизаветинских времен Томас Раймер, Энтони Комсток, живший на рубеже XX века и так далее), отстаивавшие жесткую, узколобую и старомодную мораль. Либеральные рассказчики могут осуждать эту закостенелую мораль, но это не значит, что они сами не пламенные моралисты. Просто они, как авторы «Прослушки», продвигают сложные, многослойные моральные взгляды, а не затхлые консервативные. Они ошибаются в том, против чего возражают: им кажется, что они против «морали в истории» как таковой, а на самом деле они против консервативной морали.

Но если большинство историй должны быть явными или скрытыми нравоучительными притчами, то как же быть с сильно драматизированной историей жизни Гитлера – «Mein Kampf»? Это что, моральный текст? А как насчет романа Томаса Диксона XIX века «Человек клана», который так много сделал для популяризации и распространения мифологии Ку-клукс-клана и вдохновил фильм «Рождение нации»? Была ли это моральная история? В обоих случаях ответ, конечно же, – решительное нет!

И в то же время да.

У неустанного морализаторства историй есть очень темная, очень мрачная сторона – к этому я еще вернусь подробно в следующих двух главах. Пока же я утверждаю не то, что невозможно написать порочную историю или что все истории содержат моральное послание, с которым все согласны. Например, история о порочности абортов расколет современную американскую аудиторию пополам.

Мое утверждение более узкое: статистически подтверждено, что почти во всех историях сохраняется одинаковая моральная структура – просоциальные протагонисты удерживают группу вместе против антисоциальных антагонистов. Так что «Mein Kampf» – это тоже именно такая история (евреи и прочие нежелательные элементы – главные злодеи цивилизации, и потому их нужно уничтожить). «Человек клана» – тоже не исключение (чернокожие люди представляют экзистенциальную угрозу для доминирующей культуры, и потому их нужно безжалостно подавлять).

Подытожим: по моему убеждению, истории не столько моральные (то есть отражают универсальные принципы морали), сколько морализаторские. Точно так же, как трудно написать убедительную историю без запутанной проблемы, рассказчикам очень трудно вырваться из глубокого морального притяжения историй. Проблемная структура и морализаторская структура – это две звезды, вокруг которых рассказчики беспомощно вращаются по орбите. Можно, приложив усилия, вырваться с этой орбиты, и некоторые пытались. Но в основном они обнаруживали, что мало кто хочет следовать за ними, когда они выбираются из уютной колеи универсальной грамматики и уплывают в холодную черную пустоту.

Глубоко морализаторский, осуждающий характер историй заложен в самом слове «история» (story), которое происходит от древнегреческого historía. Очевидно, что отсюда же произошло и слово history («история» в смысле науки), но и story тоже. Древнейшее