Парадокс истории. Как любовь к рассказыванию строит общество и разрушает его - Джонатан Готшалль

звучит так часто, из уст стольких авторитетов и с такой непоколебимой убежденностью, что, вероятно, является первой (и наименее обсуждаемой) заповедью рассказчика. Но на каких конфликтах строится рассказ? Иногда конфликт происходит между персонажем и силами природы, как в фильмах «Изгой» и «Марс» или в литературных произведениях, таких как классический рассказ Джека Лондона «Разжечь костер» или первая часть «Робинзона Крузо». Я могу вспомнить как минимум одну историю – фильм «127 часов» с Джеймсом Франко в главной роли, в которой мужчина буквально погружается в «воннегутовскую яму» и всю картину пытается из нее выбраться.

Но очевидно, что рассказчики по большей части одержимы социальными конфликтами. «Проблемы», о которых говорит Берроуэй, в подавляющем большинстве случаев вызваны конфликтами между людьми. Чем острее столкновение мотивов и желаний, тем сильнее нас захватывает история. То, что люди естественным образом тяготеют к рассказам о социальных конфликтах, подтверждается не только относительной распространенностью таких сюжетов, но и исследованиями, которые показывают, что даже маленькие дети гораздо больше интересуются сказками о социальных конфликтах, чем другими видами историй[197]. Но пристальное внимание, уделяемое в повествовании социальным конфликтам, помогает раскрыть некоторые из наиболее заметных и наименее привлекательных граней человеческой натуры. В классических сюжетах мир делится на «нас» (мир главных героев) и «их» (мир антагонистов). Более того, «мы» определяемся в основном в противоположность злобным «им». Злодей – это другой. Злодеи «плохие» и заслуживают тех ужасных или унизительных вещей, которые обычно с ними происходят в конце. Истории, как пишет Фриц Брейтопт в своей книге «Темные стороны эмпатии», вызывают «эмпатический садизм», который он определяет как «эмоциональное и интеллектуальное удовольствие, которое большинство людей испытывают в ситуациях альтруистического наказания»[198], например, когда положительный персонаж убивает, захватывает или унижает отрицательного.

Дружба внутри группы, вражда за ее пределами

Ранее я утверждал, что человеческое стремление к универсальной грамматике историй возникло отчасти как адаптация к первобытным сложностям жизни в группе. Истории пропитывали рассказчиков и слушателей едиными нормами, скрепляющими племя. Они бесконечно наставляли нас быть принцессами, а не тиграми – быть социальными ткачами, а не палачами. И они учили нас, посредством столь же неустанного повторения темы поэтической справедливости, что быть доброжелательным и готовым к сотрудничеству человеком выгоднее, чем эгоистичным и злым. Группам людей с сильными фантазиями, связывающими их в жизнеспособные коллективы, суждено было превзойти группы людей, лишенные таких фантазий. И мы, внуки этих древних рассказчиков, унаследовали землю.

Но что, если наши древние инстинкты рассказчиков не поспевают за быстрыми изменениями в современном мире? Наша нарративная психология формировалась, когда наши предки жили в небольших общинах, где всех объединяли родственные связи, язык, этническая принадлежность и одинаковые истории о культурной идентичности.

Этот тесный мир практически исчез, уступив место нациям, в которых проживает головокружительное множество не связанных между собой людей. Но истории, которые мы рассказываем, по-прежнему выполняют свою древнюю функцию, разделяя людей на племена и настраивая их друг против друга. В мире наших предков, возможно, имело смысл демонизировать людей, живущих по другую сторону реки. Они были потенциально опасными конкурентами. И чем отчетливее племя представляло себе, что его окружают враги, тем крепче цеплялись его представители друг за друга, и тем более сплоченным было племя[199]. (Историк Карл Дойч иронично подытожил эту печальную реальность: «Нация – это группа людей, объединенных ошибочным представлением о прошлом и ненавистью к соседям»)[200]. Но в мультикультурных и многоэтнических обществах неизменной остается тенденция к использованию истории не только как инструмента формирования племен, но и как инструмента их разделения. И если этой тенденции не противодействовать, она приводит к интенсивным межплеменным конфликтам внутри общества, что вполне может привести к таким последствиям, как культурная балканизация и даже гражданская война. Чтобы не допустить чрезмерной абстрактности и неопределенности в этом обсуждении, рассмотрим конкретный жанр – историческое повествование – в качестве примера того, как история может способствовать укреплению дружбы внутри группы и враждебности по отношению к другим группам.

«Раны истории»

В начале своей книги о всеобщей человеческой потребности в историзации прошлого философ Алекс Розенберг ставит перед собой цель «показать, что исторические нарративы ошибочны». «Какие именно исторические нарративы?» – задается вопросом читатель. «Все», – отвечает Розенберг[201]. Розенберг не отрицает того факта, что мы осведомлены о событиях прошлого. Благодаря историкам мы знаем, когда были построены пирамиды и немного о том, как это происходило. Знаем, когда была подписана Декларация независимости и как она была составлена. Нам известно, когда началась Вторая мировая война и как образовалось государство Израиль. У нас есть библиотеки, полные достоверных исторических данных об именах, местах, датах и событиях. Однако, по мнению Розенберга, история становится весьма сомнительной, когда мы переплетаем ее данные с рассказами, объясняющими, почему все произошло именно так, и что все это означает. А уж представления об истории, которые все мы носим в своих головах, состоящие из смутных воспоминаний из школьных уроков, из всех просмотренных фильмов, зыбких образов из книг и документальных фильмов, а также о том, что нам поведал какой-то парень в баре – в общем, все то, что можно назвать нашей коллективной исторической памятью[202] – и вовсе не вызывает доверия.

До этого момента Розенберг звучит как гость-провокатор, пытающийся оживить скучный ужин. Но его мысль гораздо глубже: все исторические рассказы в значительной степени не только ошибочны, но и опасны. Этим утверждением Розенберг оспаривает старую поговорку Джорджа Сантаяны: «Кто не помнит своего прошлого, обречен пережить его вновь»[203]. Это клише, которое большинство из нас принимает без всякого сомнения и сопротивления, позволяет историкам верить, что они сочиняют правдивые истории, которые помогут нам избежать катастроф нашего кровавого прошлого. По мнению Розенберга именно историческая память (в том числе и ложная) о нашем прошлом с большей вероятностью может привести к кровопролитию.

Аналогичным образом, журналист и эссеист Дэвид Рифф приводит множество примеров, когда противоположные версии исторических событий – которые часто сводятся к спорам о том, кто что и кому причинил – приводят к циклам усугубляющих конфликтов. Пересказывание этих «противоречивых мартирологий»[204] не дает «ранам истории»[205] зажить и затянуться. Описав столкновение историй, вызывающее конфликты в таких регионах, как Ближний Восток и Балканы, Рифф завершает свою книгу радикальным предположением: «Общая идея этой книги заключается в том, что иногда – а может быть, даже и в большинстве случаев – амнезия лучше, чем память»[206].

История, как важный жанр повествования, унаследовала все структурные