Парадокс истории. Как любовь к рассказыванию строит общество и разрушает его - Джонатан Готшалль

Чуа утверждает, что после принятия революционных законов о гражданских правах в 1960-х годах Америка наконец начала «пусть неуверенно и неустойчиво, но все же превращаться в одно из самых этнически и расово открытых обществ в мировой истории»[213]. Я вспомнил о книге Чуа, когда в феврале 2020 года смотрел, как сорок пятый президент выступал на совместном заседании Конгресса, объявляя, как это делают президенты, что «Союз наш крепок». Но само зрелище выявило тревожную слабость. Оно началось с того, что подвергнутый импичменту и пока еще не оправданный президент отказался пожать руку спикеру Палаты представителей. А закончилось тем, что спикер Нэнси Пелоси, стоя на возвышении над головой президента, театрально разорвала текст его речи, страницу за страницей. Но больше всего меня беспокоили не эти проявления взаимного презрения, а реакция законодателей на высказывания президента. Республиканцы, сидевшие с одной стороны, бурно аплодировали, скандируя «Еще четыре года!» и «США!» с выражением неподдельной эйфории на лицах. Демократы по другую сторону ерзали на стульях с выражением лиц, переходящим от мучительного недоверия к откровенной агонии.

Мы живем в представительной демократии, а это значит, что люди в этом зале представляют нас. Они представляют нас в том смысле, что выполняют наши политические поручения. И они представляют нас, в более абстрактном смысле, как микрокосм нашего гнева, нашей дисфункции и нашего только что подавленного насилия.

То, что я увидел в тот вечер, было леденящим доказательством существования двух Америк, существование которых некоторые политики отрицают. И зал был разделен не только по партийным линиям, но и по линиям идентичности. Было сложно не заметить, что президент обращался почти исключительно к той части зала, где преобладали злорадствующие белые мужчины. Среди людей, на которых он по большей части не обращал внимания, было много белых мужчин, но было и много других людей. Я ложился спать в страхе. Мне казалось, что я стал свидетелем условий, которые в конечном итоге приведут к гражданской войне или – если это звучит слишком истерично – по крайней мере к бесконечной холодной гражданской войне, которая заморозит прогресс и гарантирует резкий национальный упадок.

Первый импичмент, обращение к нации и все остальное были скоро забыты, поскольку пандемия Covid–19 набирала обороты, а через несколько месяцев нацию потрясло ужасное убийство Джорджа Флойда полицейскими Миннеаполиса. Затем последовали сцены великой красоты: люди всех рас вышли на улицы, чтобы устроить марш за расовую справедливость и равенство. И какое-то время казалось, что в Америке появляется надпартийная воля разобраться с расовым неравенством. Но были и неприятные моменты: вандализм, мародерство и, что самое тревожное, уличные столкновения между экстремистами правого и левого толка.

В произведении Джонатана Свифта «Битва книг» (1704) книги в библиотеке буквально оживают, и две армии книг – одна, представляющая интеллектуальных гигантов Греции и Рима, а другая – современных мыслителей – вступают в войну из-за своих противоположных представлений и нарративов. Это может показаться вычурной метафорой, но практически все крупномасштабные конфликты между людьми сводятся к битвам нарративов, будь то написанных в книгах или нет.

Противоборствующие группы протестующих, а также законодатели, слушавшие речь президента, разыгрывали битву книг. Большинство левых протестующих и законодателей жили где-то в истории Мифа II.

И большинство правых протестующих и законодателей – и, безусловно, самые ярые жители страны MAGA[214]. – жили где-то в истории Мифа I.

Со всеми своими племенами и фракциями, собирающимися на просторах Интернета и на улицах, чтобы выразить свое недовольство, Америка выглядит как сверхдержава, теряющая общую историю, когда-то скрепившую ее воедино. Паниковать было бы глупо. Наша страна переживала и худшие времена, но выходила из них более сильной. Но было бы столь же глупо предаваться самоуспокоению. Как отмечает Эми Чуа, великие цивилизации до сих пор были весьма успешны в вопросах собственного разрушения, и то, что мы еще окончательно не разрушили свою цивилизацию, вовсе не означает, что мы не находимся на пути к этому.

Более всего нашу национальную сплоченность испытывают не только наша нелегкая история, но и несовместимые рассказы, которые мы о ней ведем. Если мы хотим воссоединить нацию, нам нужно научиться рассказывать истории, способные вдохновить нас двигаться вперед как главных героев, преследующих общие цели.

Как именно это сделать, я пока не знаю. Но у меня есть многообещающая идея, с чего можно было бы начать.

История без злодеев

Историю можно представить как абстрактное явление, которое выявляет беспорядочную информацию и систематизирует ее предсказуемым образом. Такая систематизация информации оказывает сильное влияние на людей. Она активизирует нас. Она объединяет. Она скрепляет племена и поддерживает их единство. Но история также искажает реальность, потому что у рассказчиков всегда есть веские мотивы, чтобы привести факты реального мира в соответствие с наиболее мощной грамматикой художественной литературы. Это справедливо как для сплетен, распространяющихся в кругу друзей, так и для романов, и для сюжетов американской истории, которые выходят за пределы книжных страниц и заполоняют наше воображение.

Когда дело касается истории, грамматика изолирует проблемы современного мира, а затем возвращается в прошлое, чтобы обвинить и осудить виновников наших бедствий. Историческое повествование – не только в Америке, но и повсюду – нередко сводится к своеобразной фантазии о мести, в которой злодеи нашего прошлого могут быть воскрешены, преданы суду и осуждены за нарушение моральных норм, о которых они зачастую и не слышали.

История появилась как инструмент сплочения племен и конкуренции. Она объединяла племена, чтобы они могли более эффективно соревноваться с другими племенами. Это хорошо работало в монокультурных обществах далекого прошлого, но в современных мультикультурных обществах это сближает племена внутри нации и отдаляет их от других. Наши исторические мифы всегда объединяли, разделяя, и будут оставаться такими до тех пор, пока мы не изменим коренным образом то, как мы рассказываем о прошлом.

Здесь и кроется надежда. Подавляющее большинство легенд, рассказываемых в разных культурах и на протяжении всей истории, следуют универсальной грамматике. В частности, успешные истории (в конкретном смысле привлекающие и приводящие в восторг широкую аудиторию), в которых не акцентируются конфликты и проблемы, встречаются крайне редко. Но когда речь заходит о морализме повествования, бесчисленные исключения показывают, что, хотя истории обычно апеллируют к более осуждающим сторонам нашей натуры, это вовсе не обязательно. Это хороший признак того, что мы можем рассказывать истории о себе, которые будут менее разъединяющими, менее племенными и менее склонными к определению «нас» в противовес злобным «им» – если только мы сможем проявить волю и приложить