Парадокс истории. Как любовь к рассказыванию строит общество и разрушает его - Джонатан Готшалль

Иногда мне кажется, что то, что я называю эффектом Хайдера – Зиммель, – наша склонность смотреть один и тот же фильм и видеть разные истории – объясняет все, что связано с бурлящим гневом и неразберихой современной жизни. И этот эффект, усиленный технологическими и культурными потрясениями, помогает объяснить, почему нам сейчас так трудно прийти к единому мнению об основных формах реальности.

Не вы управляете нарративом… нарратив управляет вами

Научные данные, о которых я рассказываю в этой книге, способствуют масштабной и постоянной переоценке того, как люди принимают решения и меняют свое мнение. Старый взгляд отражен в названии, которое мы дали нашему виду в порыве колоссального самоуважения: Homo sapiens – человек разумный. Согласно этой точке зрения, определяющей характеристикой человечества является наша рациональность. Наш разум устроен так, что мы отдаем предпочтение правдивым выводам, основанным на тщательной оценке доказательств.

Но почему же тогда наши мыслительные способности склоняются к ошибкам самым предсказуемым образом?[223]. В своей книге «Загадка разума», вышедшей в 2017 году, психологи Уго Мерсье и Дэн Спербер задают вопрос, который становится очевидным только задним числом: что, если мы ошибочно приняли мышление за человеческое мышление? А что, если мы виним несовершенную конструкцию наших рациональных способностей потому, что не знаем их истинного предназначения?

Мерсье и Спербер предполагают, что рациональность – это инструмент, который эволюционировал не столько для определения объективной истины, сколько для того, чтобы служить мечом и щитом в социальной конкуренции: мечом, который атакует в спорах, и щитом, который парирует. С этой точки зрения, очевидный баг в работе мозга, такой как предвзятость подтверждения, на самом деле является хорошо функционирующей особенностью мозга. И Homo sapiens при этом становится не столько разумным животным, сколько рационализирующим. Рационализации – это выдумки, которые мы используем, чтобы убедить себя, и, как мы надеемся, весь остальной мир, что наши рассуждения разумны. Все это служит тому, что наиболее важно для таких социальных приматов, как мы, – не философская цель достижения метафизической истины, а влияние.

Нарратив предназначен для того, чтобы придать смысл миру. И это достигается за счет упрощения мира. Любой нарратив является редукционистским. И как только у нас появляется нарратив, который придает связность и порядок нашему существованию, мы, как правило, защищаем его с почти слепой решительностью. Потерять свой особый нарратив – это все равно, что внезапно отключить гравитацию, тут же смысл улетучивается. Это тошнотворное чувство, и большинство из нас всю жизнь стараются сделать все, чтобы не допустить его. Мы делаем это, направляя наши умственные ресурсы не на проверку наших историй, а на их защиту.

Было бы приятно думать, что мы, по крайней мере, рационально формировали свои нарративы, прежде чем относиться к ним с такой догматичностью. Рациональный процесс формирования нарратива выглядел бы следующим образом: мы сталкиваемся с фактами по мере того, как путешествуем по миру, а затем разрабатываем нарративы, чтобы придать им смысл.

Но рассказы в наших головах больше похожи на потрепанные книги в мягкой обложке, которые передаются из поколения в поколение в букинистических магазинах. Мы берем в руки книгу. Мы читаем написанную в ней историю. И она становится нашей реальностью. Иногда мы можем нацарапать на полях небольшие выражения несогласия. Иногда некоторые из нас пытаются написать целые новые главы на форзацах в конце книги. Но большинство из нас живет в основном внутри тех историй, которые мы унаследовали.

Когда мы говорим в разговорной речи, что “у Салли есть свой нарратив” – будь то марксизм, исламизм, феминизм, либертарианство или вера в Летающего макаронного монстра, – мы подразумеваем, что у Салли есть убеждения, основанные на конкретной истории о том, как мир стал таким, каким мы его знаем. И у нее также есть основанные на нарративе представления о том, как мы должны вести себя в будущем. Но так же верно сказать и то, что нарратив управляет Салли. Как только мощный нарратив овладевает сознанием Салли, он начинает управлять и ее действиями. Она не столько строит нарратив на фактах, сколько сам нарратив выбирает и формирует то, что Салли воспримет как факт. Я не отрицаю, что некоторые рассказы гораздо правдивее и полезнее, чем другие. Я говорю о том, что у нас есть неизлечимая склонность втискивать беспорядочную реальность в наши готовые нарративные формы в большей мере, чем следовало бы.

Например, в течение последних недель моей работы над этой книгой протестующие, считавшие, что президентские выборы 2020 года были сфальсифицированы, с боем ворвались в здание Капитолия США. Реальный эксперимент Хайдера-Зиммель в режиме реального времени разыгрался в то время, как десятки миллионов американцев смотрели одни и те же хаотичные кадры и при этом смотрели совершенно разные фильмы.

Левые, особенно цветные, в первую очередь увидели свежий пример расистских двойных стандартов в работе полиции. Они утверждали, что защитники Капитолия относились к протестующим, в большинстве своем белым, как к детям, в то время как во время прошлогодних протестов Black Lives Matter они действовали гораздо жестче. Если бы протестующие были в основном чернокожими – судя по репортажам в новостях, редакционным статьям и заявлениям политиков, включая Джо Байдена, – полиция, очевидно, устроила бы настоящий ад. Почему Америка не видит этого?

Для других людей, особенно для белых и умеренных политиков, это повествование о структурном расизме было несостоятельным. То, что полицейские не дали яростного отпора толпе, очевидно, не было отражением расистских двойных стандартов, просто тысячи разъяренных повстанцев разгромили силы полиции, значительно превосходя их по численности. Сначала на полицию нападают бунтовщики, затем на них же нападают обозреватели, а дальше – и избранный президент. Поговорите тут об оскорблении чувств! Зачем левым нужно связывать все, именно с расизмом?

Большинство республиканцев с ужасом наблюдали за тем, как акция протеста переросла в ожесточенные беспорядки. Но многие из них были в равной степени шокированы, узнав, что левые СМИ – надо же, снова – возложили всю вину на своего президента. Он призвал своих сторонников протестовать против фальсификации результатов выборов, а не устраивать беспорядки! Его комментарии были идеальны! Разве СМИ не могли бы хоть раз честно рассказать о президенте?

Меньшая группа республиканцев вообще не увидела никакого ужаса. Они посмотрели захватывающий боевик о самом чистом проявлении патриотизма со времен восстания массачусетского ополчения против британской тирании в Лексингтоне и Конкорде.

И, наконец, те, кто принадлежал