Парадокс истории. Как любовь к рассказыванию строит общество и разрушает его - Джонатан Готшалль

и делали более похожими друг на друга. Теперь мы все живем в своих собственных маленьких историях, и вместо того, чтобы делать нас еще более похожими, истории превращают нас в более экстремальные версии самих себя. Это позволяет нам жить в сюжетных мирах, которые скорее укрепляют наши предубеждения, чем бросают им вызов. В конечном итоге все, что пронизывает наши историландии, просто делает меня больше мной, а тебя – больше тобой. Это также превращает «нас» в более экстремальные версии «нас», а «их» – в более экстремальные версии «их».

Резкая балканизация американских либералов и консерваторов – со всеми пагубными последствиями для гражданского согласия и национальной сплоченности – в значительной степени является результатом способности каждой из сторон жить исключительно в рамках историоленных левых или правых.

Конец света

Те, кто возражает против идеи о том, что мы переходим в мир постправды, склонны стучать по столу, говоря: «Разве вы не слышите, как звенит этот стол, когда я по нему бью? Так как в моем кулаке правда, значит правда есть и в столе! Физика, которая создает звуковую волну, реальна! Биология, которая вызывает боль в моих костях, реальна!» Да, реальность реальна. Истина есть истина. Но какое это имеет значение, если никто не может прийти к согласию?

Сомнение полезно для здоровья. Сомнение делает нас благоразумными. Сомнение заставляет нас смиренно относиться к своим притязаниям и благосклонно относиться к альтернативным точкам зрения.

Сомнение – это профилактическое средство против фанатизма. Мир сомневающихся – это лучший мир.

Но, как выясняется, мир постправды – это не тот мир, в котором большинство людей перестают верить в то, что истина где-то рядом, где они становятся постмодернистскими релятивистами, вертящими в руках береты и курящими Gauloises. Напротив, постправда – это мир большей определенности. Это мир, где, независимо от того, в какую бредовую историю вы верите, вы можете подкрепить ее огромным количеством информации, которая напоминает реальные доказательства. Мир постправды – это мир, в котором доказательства лишены силы.

Углубляться на территорию постправды страшно, потому что именно приверженность доказательствам, прежде всего, освободила нас от Темных веков, ослабив доминирование историй. В эпоху Просвещения существовало оптимистическое представление о том, что мир основан на логических принципах и что, хотя истина скромна и уклончива, сообщества принципиальных людей, использующих мощные методы, могут загнать ее в угол и заставить говорить. Это было изобретение настоящей науки. И это отодвинуло тьму назад. Это освободило нас от тирании историй (в особенности религиозного фундаментализма) и привело к росту благосостояния и уменьшению страданий, которые мы знали со времен Просвещения[234]. Это свидетельство позволило нам выбраться из Темных веков к свету. Это наука. Теперь мы оставляем позади мир общей реальности.

И мы вступаем в сказочную страну, где истина определяется на основе того, какая история самая лучшая – или какая история подкреплена наибольшей силой, – а не на основе того, что подкреплено наилучшими доказательствами.

Это пугающая перспектива. Это свеча рационального Просвещения, которая начинает угасать, и предвкушение нового затмения, которое придаст новый пыл нашим предрассудкам, суевериям и нашей склонности к межплеменному насилию. Опасность услужливо персонифицирована в великом герое нашего века художественной литературы и, следовательно, неизбежно – этой книги. Он – живое воплощение всей силы психологии истории и всей ее опасности. Возможно, вы все это время чувствовали, как он стоит за кулисами, тяжело дыша от разочарования из-за того, что его так долго скрывали за завесой скучных идей. Он задыхается от желания погреться в лучах прожекторов в центре даже этой маленькой сцены.

Сейчас самое время представить его. Встречайте – Большой Ревун.

Первый вымышленный президент Соединенных Штатов

Все время, за исключением последних двух недель, когда я работал над этой книгой, мой любимый вымышленный персонаж жил на Пенсильвания-авеню, 1600, в Вашингтоне, округ Колумбия. Я называю его Большой Ревун, потому что, конечно, он большой. Голос его раскатист, а рост огромен. Я зову его Большой Ревун, потому что он привлекает внимание точно так же, как привлекает внимание рев клаксона, или как блик света на картине воздействует на центральную нервную систему и заставляет ее обратить на себя внимание. Ослепительное свечение его кожи, волос, голоса и взглядов невозможно игнорировать, даже если мы этого хотим.

Большой Ревун – это похотливый монстр, алчущий «гамбурдеров»[235], золота и красавиц, которых можно носить на руках, и, прежде всего, того, чтобы весь мир разделял его чувство собственного достоинства. Или, если мы не можем дать ему ту любовь, которую он заслуживает, мы, по крайней мере, должны выражать ему уважение своей ненавистью. Что угодно, только не унижение от того, что целый день, целый час, целую минуту ни один землянин не видел его лица и не произносил его имени.

И вот почему мне не следует писать его имя. Вся причина, по которой он стал президентом, и вся причина, по которой он каждое утро встает с постели, заключается в том, чтобы кричать на весь мир – требовать, чтобы мы посмотрели на него и произнесли его имя. И ровно такой же мотив у интернетного тролля и у школьного стрелка.

Большой Ревун был недооценен как кандидат в президенты во многом потому, что ученые мужи не смогли распознать его величие как популярного рассказчика – точно так же, как литературные критики не могут распознать талант столь презираемого популярного романиста, как Джеймс Паттерсон. Все, что могли заметить ученые мужи, – это шокирующую неуместность его стиля изложения. Но это была нелепость, которая каким-то образом приковала всеобщее внимание, независимо от того, смотрели ли они на это с восторгом или парализующим ужасом. И, несмотря на всю эту бессвязность и отступления, он по-прежнему излагал ясную, простую историю, наполненную примитивными эмоциями.

Нарратив Большого Ревуна «Make America Great Again» носит поистине мифологический размах. Из-за трусости, коррупции и заговоров величайшая цивилизация мира пала жертвой кровавой бойни – разномастные варвары хлынули из самых захолустных уголков мира, вламываясь в ворота страны, чтобы разъесть ее изнутри. Но Америка была готова к новому подъему. Все, что нам было нужно, – это культурный герой, который вернул бы нас в золотой век.

Большой Ревун – это тот тип вымышленных персонажей, который я люблю больше всего, комический гротеск: великий Игнатиус Райли из «Конфедерации болванов»; мерзкий главный герой романа Мартина Эмиса «Деньги» или романа его отца Кингсли «Один толстый англичанин»; тип, с которым вы можете столкнуться в романе Тома Вулфа или в комедии с Уиллом Ферреллом