Парадокс истории. Как любовь к рассказыванию строит общество и разрушает его - Джонатан Готшалль

Идеологическая однородность академических кругов усугубляется все более безжалостным авторитаризмом со священными, неоспоримыми догмами, особенно в отношении таких вопросов идентичности, как пол, раса, сексуальность и так далее. Интеллектуальная атмосфера запуганного конформизма – со всеми этими преследованиями, блокировкой, отменой и запрещением острых вопросов – вносит свой вклад в мир пост-истины не меньший, чем деятельность Большого ревуна.

Я не собирался писать в этой книге что-то язвительное или полемическое. Но мне все равно удалось наступить на больные мозоли. Я не испытывал ни угрызений совести, ни тем более страха из-за того, что задел чувства католической церкви, религиозных людей в целом, сторонников теории заговора, технологических олигархов Кремниевой долины, Большого Ревуна или десятков миллионов вооруженных до зубов американцев, которые все еще любят его. Я даже провел несколько приятных часов, рисуя сатирический портрет боевиков ИГИЛ, играющих в свои ролевые игры на границе воображаемого конца света (но в итоге удалил этот отрывок при монтаже, потому что в нем не было смысла, а не потому, что я испугался).

Что не дает мне спокойно спать – так это перспектива сказать что-нибудь, даже слегка еретическое, о священных идеях левых. Как и все современные писатели, я осознаю, что всегда нахожусь в шаге от того, чтобы устроить собственное аутодафе, зная, что именно мои друзья-либералы, а не фанатичные правые, прибегут на пожар, потрясая канистрами с бензином. Это придает определенный английский оттенок практически всему, что вы читаете, и определяет, что осмеливаются говорить писатели и как мы осмеливаемся это говорить. Ни один тоталитарный режим не может сжечь всех своих еретиков, но, к счастью, все, что им нужно сделать, – это сжечь небольшую часть, а остальные одумаются и подчинятся. Будучи достаточно запуганными, мыслепреступники активно сжигают свои книги – или, по крайней мере, их идеологически неверные фрагменты. Это еще один способ сказать, что академические круги заявляют о своей абсолютной верности благородному идеалу свободы мысли и самовыражения, в то же время тщательно сдерживая неортодоксальность.

Вести себя так, как будто нетерпимость, запугивание, групповое мышление и однородность идеологии не приведут к науке, скромно подчиняющейся линии партии (своего рода миниатюрной версии советской лысенковщины), означало бы уступить эпистемологическому эквиваленту теории плоской Земли. Это означало бы бестолково настаивать, что факты, которые ученые сами открыли о глубоких искажениях человеческого познания и идеологии, к нам неприменимы. Но, конечно, общественность знает, что они относятся и к нам, и соответственно теряет доверие к нашей работе. Таким образом, академия наук подорвала свою власть на огромных территориях этой страны, и большинство республиканцев (59 %) теперь говорят, что высшее образование в Америке – это сила зла, а не добра[247]. Это означает, что любое исследование на потенциально ангажированную тему, а это значит их подавляющее большинство, будет рассматриваться как подозрительное, независимо от его качества. Из-за преобладающих идеологических предубеждений в профессуре у общественности будет веская причина усомниться в словах профессора гендерных исследований, говорящего о причинах разницы в заработной плате, усомниться в том, что социолог задал все соответствующие вопросы в ходе исследования жестокости полиции, и усомниться в глубинных мотивах историков, выступающих с экспертными показаниями во время слушания по делу об импичменте.

И у них также будут основания сомневаться в науке. Сила науки заключается не в отдельных гениях, таких как Ньютон или Дарвин, а в изобретательном коллективном процессе, который – с его требованиями математической строгости, экспертной оценки и тиражирования – защищает от предсказуемых человеческих ошибок, от откровенной лжи до неосознанных предрассудков. Хотя научный метод и является средством профилактики предвзятости, он не идеален. Академические ученые тоже сильно склоняются к левым взглядам, и мы должны предположить, что это определяет вопросы, которые они задают, и интерпретации, которые они предпочитают. Последствия этого, по-видимому, становятся менее искажающими по мере того, как вы удаляетесь от областей, связанных с человеком (например, астрофизики), и более искажающими по мере продвижения исследований в областях, представляющих живой общественный интерес (например, генетики, социологии).

Даже в том случае, если бы ученые научились полностью изолировать политику от своих исследований, пристрастный подход к науке все равно имел бы катастрофические имиджевые последствия. Например, конспирологические байки о бедствии глобального потепления, которые практически свели на нет нашу способность противостоять экзистенциальной угрозе изменения климата, являются вымыслом правых пропагандистов. Но эти выдумки прижились отчасти потому, что однозначно ангажированная либеральная академия (включая в подавляющем большинстве леворадикальное сообщество климатологов) придала слухам правдоподобный вид.

Демократический кризис

Я по-идиотски улыбаюсь. Я смотрю видео, на котором изображена последовательность лиц, улыбающихся мне в ответ, когда они превращаются из мужских в женские, из коричневых в белые и обратно в другой оттенок коричневого. Я наблюдаю, как идеальная кожа молодой женщины высыхает по мере того, как она превращается в старика. По пути ее волосы красиво распускаются, а затем почти полностью выпадают. Индивидуальность отражается в линиях улыбки и выражается с помощью украшений, одежды, макияжа и прически.

Я по-идиотски улыбаюсь, потому что это трогательный портрет нашего биологического вида, показывающий ничтожность наших различий по сравнению с нашей общей человечностью. Но моя улыбка также идиотская в более буквальном смысле, потому что я знаю, что лица на экране ненастоящие – просто ультра реалистичные големы, созданные мощными компьютерами. Я знаю, что они фальшивые, только благодаря заголовку статьи в New York Times, которую я читаю: «Кажутся ли вам настоящими эти фальшивые люди, созданные искусственным интеллектом?»[248]. На данный момент обученные эксперты все еще могут заметить незначительные отклонения, которые ИИ выдает, например, при изображении украшений, очков и фона. Но с каждым мгновением технология создания лица совершенствуется.

В «Государстве» Платона упоминается «древняя ссора между философией и поэзией»[249]. В основе конфликта лежит желание рассказчиков создавать неограниченные нарративы, а философов – возводить стены истины, чтобы сдержать их. Платон предупреждает, что, если баланс между философами, говорящими правду, и выдумщиками историй нарушится в пользу последних, эмоции возобладают над разумом, и общество потеряет рассудок.

Новые технологии, особенно социальные сети, активно распространяющие откровенную собачью чушь, склоняют чашу весов не в пользу тех, кто говорит правду. И сейчас мы наблюдаем расцвет так называемых синтетических медиа, часто называемых в просторечии дипфейками, которые предвещают мир, в котором любые текстовые, аудио- или видео-доказательства могут быть убедительно сфабрикованы[250]. Я беспокоюсь, что мы можем оглянуться назад на зарождение дипфейков как на решающий поворотный момент в истории человечества: момент,