Парадокс истории. Как любовь к рассказыванию строит общество и разрушает его - Джонатан Готшалль

в эпоху свободных поэтов; и он хотел, чтобы государство строго контролировало стиль, в котором рассказывались истории, и наложило запрет на целый набор вызывающих эмоции трюков, которые используют рассказчики, чтобы оживить историю в нашем сознании. С тех пор вариации этого эксперимента были опробованы во всех лучших антиутопиях истории – в Северной Корее, СССР, маоистском Китае, нацистской Германии, Камбодже при правлении красных кхмеров – и всегда заканчивались эпической трагедией.

Чтобы создать цивилизацию, в которой люди будут жить в едином, основанном на разуме сюжетном пространстве, необходимо не ослаблять нашу связь с историей, а укреплять шаткий противовес истории, которым является логистикон. Прежде всего, нам нужно удвоить нашу приверженность науке, потому что наука нужна для того, чтобы противостоять историям.

Наука – это единственная республика, которая последовала первому побуждению Платона и попыталась изгнать рассказчиков историй. Повествование было приемлемо для обучения неспециалистов, но оно строго запрещалось в журналах, где ученые выполняют медленную, кропотливую работу, пытаясь отделить правду от лжи. Нарративы появляются в научных статьях, но главным образом для того, чтобы быть уличенными в фальсификациях. Наука, по сути, является самым надежным методом, изобретенным людьми для определения того, какие из наших представлений о реальности верны, а какие ложны. Конечно, никто не думает, что наука, как сфера, управляемая несовершенным человечеством, не может ошибаться. Но верно и то, что даже самые суровые критики науки не станут утверждать, что они предпочли бы вернуться в донаучную эпоху. Наука – это единственный инструмент, который заставляет нас видеть то, что на самом деле находится перед нами, а не то, что хотели бы видеть наше эго и истории.

Наука – это самый мощный из имеющихся у нас способов уберечь истории от безудержных беспорядков в нашей жизни. И то, насколько мы сможем пережить этот момент пост-истины и массово вернуться в реальный мир, будет зависеть от того, сможем ли мы вернуться в мир, где наука и другие мощные формы эмпиризма восстановят свой авторитет. И для того, чтобы это произошло, наши основные институты, говорящие правду, должны измениться.

Научные круги и журналистика играют поистине незаменимую для демократии роль. Журналистика рассказывает нам правдивые истории о том, что происходит в мире изо дня в день, а университетская система наполнена высокообразованными учеными, которым поручено давать нам самые строгие и заслуживающие доверия оценки правды об экономических системах, гендерном устройстве, особенностях человеческой психологии, переменных, влияющих на климат, функции искусства и так далее.

Если журналистика и научные круги работают должным образом, они могут выступать в качестве арбитров в нарративных войнах демократии. Без институтов, которые могут предоставлять достоверную информацию для урегулирования споров, невозможно положить конец войне историй, за исключением реальных боевых действий, или холодной войны, которая замораживает общество на месте и оставляет его беспомощным перед лицом своих проблем. Эта миссия по поиску истины является священной и незаменимой социальной ролью научных кругов и журналистики. И нашего резкого погружения в состояние пост-истины могло бы не произойти, если бы мы делали это должным образом.

Тот факт, что понятие либеральной предвзятости в основных средствах массовой информации является политическим лозунгом правых, не означает, что оно не соответствует действительности. Зарегистрированных демократов (28 %), работающих в основных средствах массовой информации, в четыре раза больше, чем зарегистрированных республиканцев (7 %)[241], но мало кто сомневается в том, что подавляющее большинство независимых журналистов на самом деле придерживаются левых взглядов, но предпочитают не афишировать свою политику. Например, я не смог найти статистических данных о политической принадлежности работников Национального общественного радио, но, если вы послушаете репортажи на NPR, как я делал это каждый день на протяжении десятилетий, вы придете к выводу, что при всем разнообразии, которое они стремятся пропагандировать, почти немыслимо, чтобы кто-либо из настоящих республиканцев, мог стоять за таким новостным контентом.

Но я хочу сосредоточиться на недостатках моего собственного племени, ученых, где проблема идеологической предвзятости стоит еще острее. В 1960-х годах, например, американские исторические факультеты уже имели решительный левый уклон: на каждого республиканца приходилось по 2,7 историка-демократа. Но в недавнем исследовании, в котором приняли участие почти восемь тысяч преподавателей из сорока ведущих американских высших учебных заведений, соотношение историков-либералов и консерваторов возросло до невероятных 33,5 к 1[242].

Согласно исследованию правоведа Касса Санстайна, если собрать в комнате случайную группу людей и попросить их привести ряд аргументов, то в спорных вопросах они, как правило, вырабатывают какую-то компромиссную позицию. Пристрастные убеждения, установки и действия сдерживаются аргументацией другой стороны. Но если вы соберете в комнате группу единомышленников и попросите их обсудить спорные темы, такие как аборты или контроль над оборотом огнестрельного оружия, они не будут придерживаться медианной позиции. Когда однородные группы изолированы от скептицизма и контраргументов, они в панике устремляются к самой крайней позиции в зале. Когда у вас в комнате полно сторонников, редко возникает вопрос: «Не заходим ли мы слишком далеко?» Обычно это звучит так: «Достаточно ли далеко мы зашли?» Эта тенденция настолько сильна и предсказуема, что Санстайн называет ее «законом групповой поляризации»[243]. Исторические факультеты – это экстремумы. Но демографические данные неоднородны в каждой академической области. В стране, где больше американцев считают себя консерваторами (около 37 %), чем либералами (около 24 %)[244], исследования показывают, что число зарегистрированных демократов превышает число зарегистрированных республиканцев на факультетах колледжей где-то в соотношении от 8 до 13 к 1, при этом наблюдается ошеломляющий дисбаланс в антропологии (42:1), английском языке (27:1) и социологии (27:1)[245]. В области с наибольшим разнообразием точек зрения, экономике, консерваторы по-прежнему численно превосходят либералов в соотношении 4,5:1. В некоторых научных областях идеологическое мировоззрение настолько жестко единообразно, что трудно представить, что во всей научной области может существовать хоть один «сторонний» республиканец. И действительно, исследование пятидесяти одного из шестидесяти ведущих гуманитарных вузов Америки показало, что в области гендерных исследований, изучения проблем мира или африканистики нет ни одного зарегистрированного республиканца[246]. Ученые знали об этих диспропорциях на протяжении десятилетий; они просто не слишком заботились о них. Когда я высказываю свои опасения коллегам, чаще всего в ответ они пожимают плечами и полушутливо говорят: «Ну, а что мы можем поделать, если правда имеет либеральный уклон?» Но если мы действительно заинтересованы в том, чтобы приблизиться к объективной истине, то эти перекосы – реальная катастрофа, которая подрывает все наши исследования и преподавание. Чтобы внести ясность, я не говорю, что это проблема боязни произвести негативное впечатление (хотя и это тоже). Я говорю о том, что академические